Селия знала, что должна бы заняться этим сама, но она была совершенно больна и разбита, чтобы делать нечто большее, чем просто проживать каждый день. Впрочем, осталось потерпеть последний день: через час она уедет. И все будет кончено.
Она старалась собрать всю свою волю и преодолеть то чувство слепой паники и острой тоски, которое накатывало на нее каждый раз, когда она думала о том, что́ ей предстоит. Селия всячески старалась отвлечься от мысли об убийстве ребенка, о насилии над собой, своим чревом и о поругании всего святого, чем она дорожила. Она запрещала себе думать о существе, которое носила в себе: того, что осталось от ее когда-то отрадного и жгучего любовного приключения или что можно было назвать обрывком ее когда-то счастливого супружества. Но разве виновато это существо, коему даже нет названия, в том, что оно зародилось в ней? Почему же она разрушает его, зверски, жестоко, бесчеловечно, вырывает и выбрасывает вон, отказывая ему в будущем, в потенциальном счастье? Собственная боль, опасность, страдания — все это ее мало заботило. Это ее расплата, и она почти радовалась ей. И уже через час — а теперь и того меньше — процесс начнется. Ради чего? — спрашивала она саму себя. И отвечала: ради здравого смыс ла, прагматизма. Так, чтобы, когда это закончится, все можно было бы начать заново. Это было единственно возможным решением, единственно правильным действием, единственным шансом обрести свободу.
— Мам? Здравствуй, мам! Как ты? Я так рада тебя видеть.
Сильвия взглянула на дочь со странной смесью грусти и гордости: Барти быстро подрастала и становилась высокой и красивой девушкой. У нее уже вовсю формировалась женская фигура, и это невозможно было не заметить. Волосы были красиво собраны в длинную, вьющуюся гроздь. Кожа на летнем солнце стала темно-золотистой, маленький прямой нос покрылся крошечными вес нушками. Это уже был не ребенок, а почти женщина — очаровательная, умная, прелестная. И она, Сильвия, не имеет к этому почти никакого отношения: она всего лишь родила Барти, а сотворила ее леди Селия. Это было тяжко сознавать. Но Сильвия мысленно встряхнулась. За что же Барти-то винить? Ею, наоборот, нужно гордиться!
— Я прекрасно, моя родная, — сказала Сильвия, — честное слово.
— По виду не скажешь.
— Но это так.
— Фрэнк писал, что тебе опять было плохо.
— Бывает иногда. Ты знаешь.
— Да как не знать, — кивнула Барти. — Я помню, тогда… в общем, тебе нужно показаться доктору Перрингу. Доктору тети Селии. Все уже устроено. В понедельник за тобой заедет Дэниелз, и мы отвезем тебя к доктору на прием. На Харли-стрит.
— Ох, Барти, только не в понедельник, дорогая.
— Почему? Почему опять нет?
— Ну потому… потому… — Сильвия умолкла. — Не время сейчас. Ну… ну, мы ведь говорили с тобой об этом.
— Ясно. Но… я думала, это было тогда, когда тебе сильно нездоровилось. Когда все болело.
— Вот так, Барти. Сейчас я тоже никак не могу идти к доктору. Понимаешь?
— Знаешь, его можно заранее предупредить, — немного подумав, сказала Барти. — Но откладывать дольше нельзя. Я думаю, все обойдется. Как-нибудь.
— Барти…
— Нет, мам. Я считаю, нужно ехать. В конце концов, он же доктор. Тетя Селия говорит, что врачей ничем смутить невозможно. А теперь дай-ка я приготовлю тебе чай. Повариха прислала тебе вкусный торт и пирог со свининой на обед. Смотри, какой чудесный день, можно посидеть на улице на солнышке, и я хочу, чтобы ты мне рассказала обо всем, что делала. Мам, а я теперь умею кататься верхом. Меня леди Бекенхем научила. А Джайлз научил играть в теннис. В конце той недели мы все едем на море. В Корнуолл. Ну пошли, давай я помогу тебе взобраться по ступенькам. Боже, какая ты худая! Я заставлю тебя съесть весь пирог целиком.
Два письма пришли в дом Бартлетов в один и тот же день.
— Это от профессора Лотиана, — сказала Мэри Бартлет.
— Ну так распечатай его.
— Распечатаю, оно адресовано нам обоим.
— Дай-ка его мне. — Мистер Бартлет вскрыл письмо и прочел. Затем сказал: — Что-то я не пойму. Какое-то оно запутанное. — И протянул письмо Мэри. — Как ты думаешь?
Она дважды очень медленно прочла его.
— Не знаю. И мне совершенно не хочется ее тревожить.
— Конечно не нужно. Я вообще терпеть не могу вскрывать ее почту.
— И я тоже. Но если это то, о чем говорит профессор Лотиан, не мешало бы проверить.
— Ты думаешь?
— Определенно. Да. Скажем ей, что произошла ошибка. Она и внимания не обратит.
— Ну ладно, — согласился мистер Бартлет. — Давай. Если оно от этого человека, она может разволноваться.
Мистер Бартлет вскрыл второе письмо и быстро пробежал его глазами.
— Точно. Поэтому мне кажется… А тебе?
— Ой, я не знаю, — с досадой ответила Мэри Бартлет и направилась на кухню готовить обед.
— ММ, через четверть часа я уезжаю. Я помню о том, что ты говорила насчет своего возвращения домой, но как было бы хорошо, если бы ты задержалась здесь. Всего на несколько дней.
— Селия, не могу, дорогая. Я беспокоюсь за Джея.
— Понимаю, но как хорошо, когда ты здесь, как в былые времена. Я даже не осознавала, насколько мне одиноко, до тех пор пока ты не появилась здесь снова. Но ты можешь остаться тут хотя бы до конца дня?
— Конечно, ты же уезжаешь. А куда, кстати?
— А… на встречу с книготорговцами. В Гилфорд. А после этого вечером заеду к друзьям. Вернусь утром.
— Ты плохо выглядишь, — тихо сказала ММ, притворив за собой дверь. — Нужно ли так суетиться? Так ли уж важна эта встреча?
— ММ, относиться к чему-то проще не в моем характере, — произнесла Селия, пытаясь выдавить улыбку, но вдруг расплакалась. ММ присела на один из диванов и протянула руки навстречу Селии. Такое поведение всегда предельно сдержанной ММ настолько удивило Селию, что она послушно села рядом.
— Извини, — сказала она, — извини меня, ММ.
— Ничего, — ответила ММ и обняла Селию за плечи.
— Что-то случилось, да? Что-то помимо беременности?
— Да, — ответила Селия, сморкаясь, — но… в общем, я не могу тебе рассказать. Прости меня.
— Почему? Надеюсь, ты не думаешь, что я буду чем-то шокирована или стану осуждать тебя.
Селия пристально посмотрела на нее. Она понимала, что в обычной ситуации ММ действительно не осудила бы ее: и Селия спокойно могла бы все рассказать ей, поплакать, подвергнуться воздействию ее прагматической мудрости. Но дело касалось ее любимейшего и уважаемого брата, которого Селия предала. И такой разговор был невозможен.
— Конечно не станешь, — быстро произнесла она, распрямившись и прочищая нос. — Да и не за что. И на самом деле ничего… очень серьезного тут нет. Честное слово. А теперь мне нужно идти. Машина уже ждет внизу.
— Ты сама поведешь?
— Да, естественно. ММ, я не больна. Надеюсь, — осторожно прибавила Селия, потому что и сама не была в этом уверена.
ММ знала, что она беременна, будет знать, что она уехала. Может что-то заподозрить. Нужно замести следы. Господи, роман с Себастьяном сделал ее виртуозной вруньей.
— Что значит «надеюсь»?
— Не знаю, но я чувствую себя как-то странно. Сегодня утром мне было очень скверно, может быть, из-за беременности. В общем, я должна ехать. — Она знала, что, выйдя из офиса и сев в машину, сразу почувствует себя лучше. Все окончательно решено. Назад дороги нет. И другого выхода тоже нет. Никакого. — До свидания, ММ, дорогая моя, скоро увидимся. Надеюсь, что через какое-то время приеду немного погостить у мамы. Может быть, когда отправлю детей в Корнуолл.
— Чудесно.
Ну давай же, Селия, шагай к двери. Тебе всего-то и нужно, что спуститься по лестнице и сесть в машину, и тогда…
— Леди Селия.
— Да, миссис Гоулд?
— Только что получены гранки. Мистер Литтон просит просмотреть их.
— Не могу. Не теперь. — Селия ощутила вдруг странный прилив гнева оттого, что кто-то препятствует ей.
— Это корректура книги леди Аннабеллы. Мистер Литтон настаивал на том, чтобы вы их увидели.
— Ох… — Селия замешкалась.
Это действительно крайне важно. Есть несколько деталей, которые она обязательно должна проверить: названия глав, состав именного указателя, — все, что требовало исключительно ее внимания. И займет это всего полчаса. Всю треклятую книгу целиком она проверять не станет. Но и с абортом тянуть нельзя. Иначе на следующей неделе появятся большие сложности. Черт, что же делать? Ладно, но только тридцать минут. Селия лихорадочно раскрыла гранки и в спешке схватила карандаш.
— Мы можем как-то ускорить наши действия? — спросил Джаспер Лотиан.
Говард Шо взглянул на него: ему показалось, что Лотиан сильно возбужден. Его всегда и так путаные волосы, похоже, уже неделю не видели расчески, и он был очень бледен. Даже руки профессора как-то ссохлись, побледнели и сделались похожими на птичьи лапы. Да, этот человек все же не из приятных. Но клиент есть клиент.
— Мы предоставили нашим оппонентам целых десять дней, если вы помните. Для ответа на мое последнее письмо.
— В котором говорилось…
— …что я подаю иск о запрете публикации, если не получаю письменного заверения в том, что книга подверглась существенной переработке или же снята с печати.
— Ага, понимаю. Но, по-моему, все слишком затянулось. Зачем эти десять дней срока?
— Видите ли, обычно полагается предоставлять такого рода уступки.
— Но ответа ведь нет? — взглянул на него Лотиан. — Ни слова?
— Нет.
— Тогда никаких уступок, мистер Шо. Я хочу остановить издание.
— Но видите ли, — сказал Говард Шо, — даже если мы пригласим представителей обеих сторон, это все же займет не один день. Судья захочет ознакомиться с материалами дела, потребует убедительных оснований для подобного решения.
— А если ни одной стороны не будет? Это не ускорит процесс?
— Ну… — Шо помедлил, — ну, можно потребовать предварительного решения о запрете публикации.
— Это что такое?
— Слушания, на которых будем присутствовать только мы. Но для такого рода дел подобное не практикуется, только в крайних случаях, если у другой стороны не нашлось времени подготовиться или явиться в суд.