— Оливер… — начала она.
— Да?
— Я… я знаю, ты не любишь говорить на эти темы, они смущают тебя… Но… этот ребенок…
— Да?
На лице Оливера появилось выражение вежливой заинтересованности.
— Я не хотела тебе говорить, но я точно знаю, когда он был зачат. Совершенно точно.
— Неужели?
— Да. Это было в ночь после оперы в Глайндборне[40]. У меня нет ни малейших сомнений, что это случилось именно тогда. В таких серьезных вещах я… не ошибаюсь.
— Хорошо. — Он слегка покраснел и улыбнулся. — Значит, это был благополучный момент, тебе не кажется?
— Конечно кажется. — Она взглянула на него. — Ты ведь понимаешь… о чем я?
— Да, — отозвался он, — конечно понимаю. И я очень рад, что ты мне об этом сказала.
В этот момент Селия поняла, что и сама искренне верит в то, что говорит.
Уснула она мгновенно, потому что слишком вымоталась, чтобы что-то чувствовать, даже раскаяние или горечь. Но в середине ночи она проснулась и долго плакала. Ей было очень, очень одиноко.
А наутро она вдруг снова почувствовала себя самой собой: на удивление энергичной, решительной и полностью поглощенной заботами о судьбе «Литтонс».
— Должно же быть что-то, — сказала она, — какой-то выход, чтобы спасти «Литтонс». Спасти нас.
— Нет, Селия, ничего. Уж поверь мне.
— ММ, а ты что думаешь?
— Если и есть что-то, — довольно грустно ответила ММ, — то мне никак не удается это отыскать.
— Нужно попытаться снова и снова.
Селия собиралась не только выйти на работу, но и, вопреки протестам Оливера, поехать на встречу с представителями «Браннингз».
— Я прекрасно себя чувствую, и это совершенно безопасно. Срок уже больше трех месяцев, угрозы ребенку никакой.
— Лучше все же спросить доктора Перринга.
— Я уже спрашивала, — солгала она, — он сказал, что я могу работать, если хочу. Что я и делаю. Мы еще поборемся.
— Не с чем бороться. Только с банкротством.
— Значит, поборемся с банкротством.
ММ невольно улыбнулась: Селия всегда бывала в наилучшей форме, если обстоятельства припирали ее к стенке, тем более если ей приставляли нож к горлу. Как отрадно, что Селия вернулась. И, каким бы угрюмым ни было то место, где она пребывала последние недели, она все же покинула его. Вопреки всему, вопреки неудовольствию и даже осуждению, которые ММ не раз проявляла в последнее время по отношению к Селии, сейчас она искренне восхищалась ею.
— Не пойму, зачем такая спешка? Почему нельзя подождать еще несколько недель? Мы пока что не безработные и в очереди за бесплатным супом не стоим.
— Знаешь, ММ, по-моему, предложение «Браннингз» очень хорошее. И мы должны быть им благодарны. Надо принять его, пока они не передумали, пока не стало еще хуже.
— Что-то я не испытываю к ним благодарности.
— Нужно учесть тот факт, что поступил запрет на издание «Бьюхананов». На следующей неделе в Лондон прибудут представители той стороны, дабы удостовериться, что книги и набор уничтожены.
— Значит, нужно подавать апелляцию. Добиваться совместных слушаний.
— Ну…
— Оливер, почему нет? У нас по-прежнему остается шанс. Но стоит только сдаться, пустить набор в макулатуру — и вот тогда действительно наступит конец.
— Честно говоря, — признался Оливер, — я не вижу ни малейшего смысла сопротивляться. Селия, ты же читала книгу и знаешь, что параллели в романе и реальной жизни Лотиана неоспоримы. Ни один здравомыслящий судья не возьмется аннулировать запрет. У нас нет весомых аргументов, насколько я понимаю. И Бриско со мной согласен.
— Зато я не согласна. Мы можем еще раз поговорить с Гаем?
— Чего ради?
— Пока не знаю. Просто мне кажется, это нужно сделать. Ведь это его книгу собираются уничтожать. И было бы жестоко даже не поставить его в известность.
— Не нужно было так писать, — угрюмо сказал Оливер. — Это глупо и непрофессионально.
— Оливер, он же совсем еще молодой автор. Это его первая книга. Нам самим следовало лучше смотреть.
— Не вижу особого смысла в том, чтобы с ним церемониться.
— Не церемониться, а просто проявить профессиональную сни сходительность. Однажды он напишет другую книгу…
— Но только не для «Литтонс», — добавил Оливер.
— Разумеется, не для «Литтонс», если ты будешь гнуть свою линию. Для «Литтонс» тогда вообще никто больше не станет писать книги. Потому что не будет самого «Литтонс».
— Ох, Селия…
— Я все-таки с ним поговорю. Прежде чем мы отправимся на свидание с «Браннингз». Я категорически настаиваю на этом.
— Я не в силах что-либо изменить.
— Ты этого не знаешь.
Селия взглянула на часы. Девять. Через час Себастьян уедет. И ей станет спокойнее. Будет больно, ужасно больно, но уже не так мучительно.
— В котором часу встреча с «Браннингз»? — спросила она ММ.
— В полдень.
Вот и хорошо. К тому времени Себастьян уже будет далеко, уже на борту корабля.
— А Питер Бриско придет на встречу?
— Надо полагать.
— Так что, едем? Нам предстоит большое сражение. Собираем легионы, планируем кампанию. Вперед! — Будучи в движении, Селия и физически почувствовала себя гораздо лучше.
Гай сел на первый поезд, идущий в Кембридж. Он отбывал от станции «Ливерпуль-стрит» в пять тридцать и прибывал на место примерно в восемь часов. У Гая был адрес Лотиана, и он планировал оказаться на пороге его дома уже в половине девятого. Гай хотел предварительно позвонить профессору, но потом решил этого не делать. Он счел внезапность лучшим средством ошеломить Лотиана. Он знал, что тот на месте и никуда не уехал. Худшее, что могло произойти, — то, что Лотиана не будет дома. В таком случае Гаю придется немного подождать. Если потребуется, весь день. Торопиться особенно некуда.
Путешествие вдоль границы Хертфордшира к Северному Эссексу показалось Гаю на редкость поэтичным. Стоял прекрасный погожий день, и английские просторы за окном выглядели до нелепости совершенными в легкой золотой дымке.
Гай прихватил с собой булочку с сыром и фляжку с кофе. Он сидел, с удовольствием поглощая булочку и глядя в окно, как поезд проезжает роскошный виадук близ Колчестера. Сверху, словно с неба, открывался вид на неожиданно ставшие маленькими поля, деревья и речку далеко внизу. Гай думал о том, что однажды станет знаменитым и преуспевающим писателем, будет путешествовать в пульмановском вагоне и закажет себе завтрак из четырех блюд. И случиться это может уже совсем скоро, а когда случится, он поведет Сюзанну Бартлет обедать в «Ритц». Она определенно того заслуживает.
Гай не чувствовал ни малейшего волнения, он был просто непробиваемо спокоен. Он в точности знал, что́ собирается сказать. И как сказать: очень вежливо, даже уважительно. А потом снова уехать. После чего отправиться прямиком к Литтонам и дать им полные гарантии того, что книга выйдет в свет без всяких неприятных последствий. Все вдруг представилось ему до нелепости простым и ясным.
И тут поезд остановился.
ММ сидела в автомобиле, слушая, как спокойно беседуют Оливер и Селия, обсуждая предстоящий день, и снова удивилась тому, как это Оливер терпит двуличность жены, ее неверность, — это просто поразительно. Вчера ММ слышала только обрывки скандала с Барти и так толком и не поняла, о чем они кричали, но Оливер явно защищал Селию. Притом очень рьяно. Как он может? ММ даже видела, как он поцеловал Селию и взял за руку, когда она появилась из своей комнаты, собираясь спуститься вниз. ММ была совершенно сбита с толку: она полагала, что идеально знает Оливера со всей его честностью, открытостью, даже щепетильностью, но тут поняла, что не знает его вообще. Она вспомнила о совете брата накануне вечером и в очередной раз удивилась. Она по-прежнему не знала, как ей поступить и стоит ли последовать этому совету. Если бы при всем его мирском прагматизме совет исходил от Селии, ММ бы это не смутило, но от Оливера…
Допустим, она последует его совету — и что тогда она скажет Гордону Робинсону? Гордый, независимый дух ММ протестовал при мысли, что нужно будет увидеться с Гордоном и сказать, что она пересмотрела свое отношение к его предложению. Написать ему письмо? Нет, это как-то глупо, к тому же письма часто задерживаются, а то и вовсе теряются. Можно, конечно, самой пойти к его дому и опустить записку в почтовый ящик, но это уж излишне драматично и даже недостойно. Позвонить Гордону она не могла, потому что дома у него не было телефона, а от звонка к нему в офис он пришел бы в ужас. Но делать что-то нужно, и инициативу она должна взять на себя. Гордону, вероятно, и так потребовалась вся его храбрость, чтобы сказать то, что он сказал. Уязвленный и отвергнутый, он, конечно, сам не придет к ней и не станет умолять изменить решение. А может, ей вообще ничего не делать? Пусть остается все как есть. Оливер мог и ошибаться. Стоит ли прислушиваться к его советам, если его собственное поведение в личных вопросах столь неадекватно?
— Джаспер, если ты не будешь готов через пять минут, я еду без тебя. Поезд отходит в десять, а нам еще нужно купить билеты. Я уже жалею, что связалась с тобой.
— Простите, сэр, но я действительно не могу сказать, в котором часу мы теперь прибудем в Кембридж. Отказала сигнализация — вот в чем дело. Но меня заверили, что остановка затянется не более чем на полчаса.
— Еще на полчаса! — воскликнул Гай. — Это ужасно.
— Сочувствую, сэр, искренне вам сочувствую. Нам это в той же мере неприятно, как и вам. На нашем участке дороги никогда не случалось никаких чрезвычайных происшествий. И безопасность пассажиров для нас превыше всего. Позвольте мне принести вам чашку кофе из вагона-ресторана, сэр? В качестве извинения от нашего руководства за задержку.
— Да, не откажусь, благодарю вас, — сказал Гай. Спокойная уверенность вдруг покинула его. Он непрестанно пытался убедить себя в том, что никакой спешки нет, что время не суть важно, но все же почему-то страшно расстроился. Ведь Лотиан может куда-нибудь уехать на выходные или еще что-то. Господи, ну почему он не подумал об этом заранее? Теперь он жалел, что не послушал Джереми и не позвонил профессору. Джереми говорил, ехать без предупреждения — это безумие, это большой риск. Ну да теперь уже поздно.