Оливер вопросительно поднял брови.
— То, что надо, — улыбнулась Селия. — Слишком хорошо, чтобы быть правдой.
— Я рад за нее, — ответил Оливер и улыбнулся, причем весьма самодовольно, как показалось Селии. — Значит, она послушалась моего совета.
Селия вернулась к себе в кабинет и села за стол. Она вдруг почувствовала невероятную усталость. Взглянула на часы. Почти три. Корабль уже отплыл. Себастьян уехал.
Боже, что с ней происходит? Вся ее храбрость в момент улетучилась. Она почувствовала, что слезы вновь подступают к горлу, а в груди стоит ком невыносимой боли. Она встала, прошлась по комнате, снова села. Не помогло. Ничто не помогало. И не могло помочь. Она закрыла лицо руками и расплакалась и, начав, уже не могла остановиться. Боль охватила ее, целиком овладела ею. Как же это выдержать, как пережить, как снова стать самой собой?
— Селия, Селия, дорогая моя! Ну, ну, успокойся. — Это была ММ, голос ее звучал мягче и даже ласковее обычного.
Селия глубоко вдохнула и, откинув голову назад, взглянула ей в лицо. Устрем ленные на нее глаза ММ уже больше не обвиняли, не были враждебными. Они излучали одно только сочувствие и сострадание.
— Мне… очень жаль тебя, — сказала она.
— Спасибо, ММ. Я этого не заслуживаю, я знаю. Но это помогает.
— К сожалению, — добавила ММ, поглаживая Селию по волосам, — мы не всегда получаем то, что заслуживаем. Неважно, хорошее или дурное.
— Да, это верно. Бедная Сильвия уж точно не заслуживала того, что выпало на ее долю, — некстати заметила Селия.
— Да. Бедная Сильвия. Ты была ей хорошим другом. Таким же ты всегда была и мне.
— Ах, не знаю… Я забрала у нее дочь.
— Селия! А тебе не кажется, что она боролась бы за нее, если бы та действительно была ей нужна?
— Не уверена, — со жгучей откровенностью призналась Селия, — может быть, и нет. Сильвия мне очень… доверяла.
— На меня она всегда производила впечатление очень сильной личности. Думаю, будь она не согласна, она бы не сидела сложа руки. В любом случае ты…
— Только не говори, что я сделала для Барти много всего замечательного, — это весьма сложная тема.
— Ладно, тебе я говорить не стану, но оставлю свое мнение при себе.
Селия попыталась улыбнуться.
— А у меня все кончено, — объявила она, — мой… роман. Я просто хочу, чтобы ты знала. Поэтому я и плакала. Поэтому и продолжаю плакать.
— Я понимаю. Спасибо, что сказала мне. Я очень благодарна тебе за такое доверие. Честно говоря, я даже рада. Потому что это… — ММ замялась, затем закончила: — Нужно ради семьи. Ради всех нас.
— Ты хотела сказать «ради Оливера»? На самом деле я сделала это именно ради него. Не ради семьи. Он такой хороший, преданный и так любит меня. Я недостойна его. — ММ молчала. — У меня огромное чувство вины перед ним, — призналась Селия, — отчаянной вины, ММ. Даже теперь мне трудно начать прощать себя. Его преданность просто поразительна. Я… О боже, мне так стыдно. Я презираю себя, ММ, как только подумаю, что могла так поступить. Пойти на такое только ради своего собственного счастья. Эгоистического счастья.
— Видишь ли, — осторожно заметила ММ, — он человек… трудный. Я об Оливере. Особенно с войны.
— Да-да, — кивнула Селия, — я прекрасно знаю. Но это же не довод. Я долгое время уговаривала себя, использовала это в качестве оправдания моей измены. Но все не так. Совсем не так. Боюсь, я просто гнилая личность, ММ, насквозь гнилая.
— Никакая ты не гнилая, Селия, — вдруг резко сказала ММ. — Я просто не могу допустить, чтобы ты так о себе думала.
— Это так, так, — прошептала Селия. Она снова заплакала, утратив над собой всякий контроль. — Я всю жизнь постоянно обижаю людей. Ты только посмотри, сколько горя я принесла Себастьяну, не говоря уже об Оливере. И сколько времени Себастьяну теперь понадобится, чтобы оправиться от этого оскорбления? Я уничтожила его только из собственного эгоизма.
— Ну, Себастьян и сам изрядный эгоист, вот что я тебе скажу, — сухо объявила ММ. Она немного помедлила. — Селия…
— Да?
— Я подумала, что есть кое-что, о чем ты должна знать. Возможно, тебе станет легче. Вообще-то, мне очень трудно тебе это говорить, и я не вполне уверена, что должна так поступить, но… обстоятельства вынуждают. Поэтому большого вреда, мне кажется, это не принесет.
Слезы Селии тотчас высохли. От любопытства. Она откинулась в кресле и взглянула на ММ.
— Ну давай, — сказала она, — говори.
Было просто удивительно, насколько это помогло. Ослабило вину, неприязнь к самой себе. Селия сидела и думала. Думала о том, что у ее мужа, которого она всегда считала предельно верным и преданным ей, влюбленным только в нее, оказывается, был роман с другой женщиной. Она почувствовала огромное облегчение. Значит, она не ничтожная, дешевая прелюбодейка, каковой себя считала. Нет, конечно, все это так, но теперь, по крайней мере, у нее было смягчающее обстоятельство. Селия могла вернуться к Оливеру, просить у него прощения, пусть даже молча, и при этом знать, что и его тоже было за что прощать. И что еще более важно — она могла простить себя. Хотя бы немного. Это было очень приятно. Просто на удивление. Измена Оливера многое объясняла: его отказ обсуждать что-либо, конфликтовать с ней. Вероятно, он полагал, даже опасался, что это приведет его к признанию в собственной неверности, к усилению их взаимной враждебности и повысит вероятность ее ухода из семьи. Так бы и произошло. Она бы ухватилась за предлог, который оправдал бы ее измену, и сбежала бы. Селии было обидно, что Оливер изменил ей, но, как ни странно, длилось это состояние недолго. Все же Оливер продолжал ее любить, несомненно и безоговорочно. Теперь, после скандала с Барти, Селия уверовала в его чувства и уйти от него все равно бы не смогла.
Она подумала о Фелисити, с ее милым лицом и мягкими манерами, с ее преданностью своей семье. Эта женщина так нравилась Селии. И ей никогда бы в голову не пришло в чем-то ее подозревать. А ведь мама, помнится, говорила, как сексуальна, на ее взгляд, Фелисити. Все-таки мама потрясающе проницательна и хитра.
Однако какая наглость — ведь Селия была так гостеприимна к Фелисити, опубликовала ее стихи, открыла ей огромные возможности. И так повести себя! Внезапно Селия поняла, что не злится на Фелисити. И это тоже помогло ей почувствовать себя легче. Интересно, продолжается ли этот роман? Конечно нет. Не может быть, она бы знала. Но… она же не знала до этого. И даже не подозревала. Что ж, теперь-то уже продолжения точно не будет.
Селия улыбнулась про себя своему нелепому негодованию и попыталась припомнить, как вели себя Фелисити и Оливер во время пребывания в Эшингеме. Оливер явно был ею увлечен. Но не более того. Однако потом его увлечение, должно быть, получило продолжение. Точно. Когда же это началось? Когда же это могло случиться?
— Ах вот оно что, — произнесла она вслух, — вот оно что…
Это было после его первой поездки в Штаты. Оливер тогда вернулся домой и впервые после войны пожелал заняться с ней любовью. Ясно, значит, вот что сумела сделать для него Фелисити. Подготовить его к встрече с женой… Вернуть, так сказать, к земным радостям.
— Ну, Оливер, — сказала Селия вслух, — и темная же ты лошадка. Еще какая темная!
Эта мысль привела Селию в возбуждение. Какая же она недотепа, что даже Оливер с легкостью обвел ее вокруг пальца. А еще считает себя искушенной…
Дверь отворилась. Заглянул Оливер:
— Ты в порядке, моя дорогая?
— Да, спасибо, — улыбнулась она.
— Ты выглядишь лучше.
— И чувствую себя лучше. Спасибо.
— Тебе надо бы поехать домой. Немного отдохнуть. Ты очень утомилась за это время, а до понедельника никто из нас все равно ничего сделать не сможет. Господи, хоть бы все уладилось! С этим Лотианом.
— Так и будет, Оливер. Я точно знаю.
— Надеюсь. Да, кстати, вот, тебе только что принесли.
И он положил на стол сверток.
— Спасибо, — опять сказала она. — Я вскрою его позже.
— Хорошо. Так я велю, чтобы Дэниелз отвез тебя домой?
— Чуть-чуть попозже.
Она все-таки взяла сверток и пересела на диван. Сверток был большой и довольно тяжелый. Похоже, какая-то рукопись. И точно, рукопись. Из нее выпал конверт. Письмо на плотной белой бумаге, покрытой черным небрежным почерком…
Любимая моя!
К тому времени, как ты это получишь, я уже буду далеко в морях. Может быть, меня даже укачает. Моряк я никуда не годный. Что ж, это отвлечет меня от печальных мыслей.
Я посылаю тебе рукопись второй части «Меридиана». Мне хочется, чтобы она была у тебя и, конечно, у «Литтонс». Я не могу даже представить себе другого издателя. Ведь никто так не знает и не понимает «Меридиан», как ты, никто так не воздаст ему должное. И никто другой не заслуживает его.
Я пишу тебе короткое письмо, потому что, если я начну рассказывать о том, как люблю тебя, какое невероятное счастье ты мне подарила, я никогда не остановлюсь.
Я только хотел попрощаться с тобою: любовно, нежно, от всего сердца. И дать возможность «Меридиану», который на самом деле свел нас с тобой, сделать так, чтобы мы не совсем расстались.
Спасибо тебе, что ты есть.
Селия долго сидела на диване, держа в руках рукопись, — все, что у нее осталось от Себастьяна. Потом встала и направилась в кабинет к Оливеру.
— Вот, — сказала она. И положила рукопись ему на стол, — смотри. Теперь, что бы ни случилось, «Литтонс» в безопасности.
Эпилог
17 марта у Селии Литтон родился сын.
— Готова поспорить, что ты рад, Джайлз, — сказала Венеция, когда автомобиль уже вез их в направлении Харли-стрит, к месту их первого свидания с маленьким братом. — А если бы родилась еще одна девочка?
— Я сбежал бы из дому, — ответил Джайлз. И усмехнулся.
— Ты это уже сделал много лет назад, — отозвалась Адель. — Везет же тебе, как бы мне хотелось, чтобы нас с Венецией тоже отправили в интернат. Терпеть не могу эту мисс Вулф. Как она мне надоела!