— Я посоветуюсь с юристами, — уклончиво обещала Дженетт, — вообще-то, идея неплохая. — И больше он об этом обычно не слышал.
Роберт чувствовал глубочайшую печаль, тоску и даже гнев. Воспоминания о жене словно накрыла темная тень, и его любовь — а это действительно была любовь — как-то потускнела.
— Послушай, Лоренс, — сказал он, пытаясь выглядеть разумным, даже беспечным, — ты же не можешь на самом деле жить здесь один.
— Я буду не один, со мной будет жить мой брат.
— Но нельзя же, чтобы Джейми жил здесь с тобой без присмотра взрослого человека. Я просто не могу этого допустить.
— Вам придется это допустить, — твердо заявил Лоренс, — потому что закон на моей стороне.
— Но я твой законный опекун как вдовый супруг твоей матери.
— Думаю, я и это смогу оспорить. Адвокаты справятся с такой задачей.
— Это тоже предмет правового спора, — закипая от бешенства, прошипел Роберт, — и я буду отстаивать его.
Финансовая подоплека ситуации была не столь серьезна: компания Роберта процветала, он теперь стал умеренно богатым человеком и притом совершенно самостоятельным. Слава богу, думал он, слава богу, что Дженетт не предоставила ему тогда заем на становление компании «Бруер — Литтон», иначе Лоренс теперь претендовал бы и на нее.
Но изгнание из дома, который он привык считать своим, вместе с Мод, подобно впавшему в немилость слуге, необходимость подыскивать иное место проживания — все это совершенно нестерпимо. Не только для самого Роберта, но и для Мод. И еще больше вызывало негодование Роберта по отношению к Дженетт. Подвергнуть риску будущее собственной дочери, законное положение Мод в фамильном доме. Как могла Дженетт так поступить?
Может быть, она любила Мод менее горячо, считала ее менее значимой, чем мальчики. Те были Эллиотты, а Мод была Литтон. Неужели мать действительно способна так рассуждать и поступать? Теперь у Мод нет семьи, весь ее маленький мир разрушился. И потеря матери обернется для нее чем-то гораздо худшим. Девочка обожала Джейми, который очень нежно к ней относился, и проявляла какую-то щенячью преданность Лоренсу, следуя за ним по пятам по всему дому, когда он там бывал, торопливо перебирая маленькими ножками и прося подождать ее. Чего Лоренс никогда, конечно же, не делал, поскольку откровенно не любил ее, почти так же, как Роберта. Мод была еще слишком мала, чтобы замечать такое. В конце концов, если они переедут отсюда, она будет избавлена от этого неприятного открытия.
Но у Роберта не было намерения переезжать. Помимо Мод, следовало подумать и о Джейми: ему нужно много любви и заботы, он обожал мать и ужасно тосковал по ней. Мысль о том, чтобы оставить его одного в доме со слугами и братом, была невыносимой. Так что Джейми тоже придется переехать туда, где будет жить Роберт, а это значит, что мальчик тоже лишится своего законного права. На такое, естественно, не пойдет ни один суд. Роберт не спал ночами, думая обо всех этих делах, его мысли перескакивали с юридических норм на моральные. Он предварительно посоветовался со своим юристом, который выразил глубочайшее изумление условиями завещания и решимостью Лоренса реализовать их.
— Что, черт возьми, ты с ним сделал, Роберт? — смеясь, спросил он. — Он же всего лишь мальчишка! Тоже мне, новоявленный Гамлет!
Роберт обиделся и заметил, что поводов для веселья мало и что Лоренс считает Роберта виновным в смерти матери.
— Спасибо, хоть не отца. А то форменный Гамлет! Только сумасшедшей возлюбленной не хватает…
— Это я уже скоро сойду с ума, — пожаловался Роберт. — Вопрос вот в чем: удастся ли ему все это, действительно ли закон на его стороне?
— Если у него есть официальный опекун, — сказал юрист, — и если этот человек так же решительно, как Лоренс, настроен выгнать вас вон, тогда, боюсь, у тебя, старик, проблемы.
— Как такового опекуна нет, — ответил Роберт, — есть только поверенные. По имуществу Эллиоттов.
— А они точно не являются опекунами Лоренса?
— Точно.
— Ну что ж, тогда теоретически они могут попросить тебя выехать. Но только если сочтут, что это в интересах обоих мальчиков. Ты говоришь, младший, Джейми, любит тебя?
— Очень.
— Тогда у тебя сильная моральная позиция. Ты был прекрасным мужем, преданным отцом и отчимом, и закон на твоей стороне. Они могут справиться на предмет ведения хозяйства, убедиться, что ты не намерен скрыться, присвоив себе какие-либо денежные средства, что ты не отличаешься чрезмерной экстравагантностью, и если их это устроит, то едва ли они поддадутся желаниям парня, который явно не в себе. На твоем месте я перестал бы волноваться.
— Перестать волноваться я, может, и смогу, — ответил Роберт, — но не могу не расстраиваться.
И вправду, уживаться с постоянной враждебностью Лоренса было несладко. Есть он отправлялся в свою комнату, подолгу отсутствовал, и весь дом был насквозь пропитан его неприязнью. Если Роберт заходил в библиотеку или гостиную или даже просто спускался в сад, когда там был Лоренс, тот немедленно уходил прочь. Он почти не разговаривал с Робертом, разве что дело касалось наиболее существенной информации, например даты его отъезда в Гарвард либо вопроса о том, намерен ли Роберт провести выходные в доме на Лонг-Айленде, чтобы им с Робертом случайно не оказаться там одновременно.
Слугам тоже приходилось трудно, а Джейми — просто невмоготу.
— Ненавижу это, — сказал он, побагровев, когда увидел, как Лоренс надменно покидает столовую во время субботнего ланча, заявив, что не ожидал встретить там Роберта. — Не знаю, что делать. Я устал от всего этого.
— Едва ли тут можно что-то сделать, — заметил Роберт и осторожно добавил, что, как ему кажется, поведение Лоренса во многом объясняется его горем. — Он справится. Станет легче, когда в следующем месяце он отправится в Гарвард. Уверен, что к Рождеству он придет в себя, — прибавил он, мысленно поежившись от сложностей, которые ждут их не только на Рождество, но и на День благодарения.
— Он со мной больше не разговаривает, — грустно сказал Джейми, — только сообщает что-то. Ненавижу это, — повторил он. — Так гадко! И еще больше тоскуешь по маме.
— Знаю, Джейми, меня это тоже огорчает, — ответил Роберт, — правда, очень огорчает.
— Все в порядке. Это не твоя вина. Ты не уедешь, Роберт, ведь не уедешь? Я возненавижу все на свете, если ты уедешь.
— Я не уеду, нет, — пообещал Роберт, — но если и придется, то заберу тебя с собой. Обязательно. Но пока об этом и речи нет. Хотя бы на некоторое время.
В конце концов, очевидно посоветовавшись с юристами, Лоренс как-то вечером зашел к Роберту в кабинет.
— Я решил, — заявил он, — позволить тебе остаться здесь на три года. Но как только мне исполнится двадцать один и я смогу распоряжаться самостоятельно, то буду настаивать на том, чтобы ты покинул мой дом. Все ясно?
— Все ясно, большое спасибо, Лоренс. И может быть, теперь мы будем вести себя более вежливо по отношению друг к другу? — поинтересовался Роберт.
Лоренс, прищурившись, посмотрел на него.
— Я никогда не считал тебя невежливым, — наконец процедил он, — а просто неприемлемым. — И вышел из комнаты.
Джаго уехал на четыре недели в лагерь военной подготовки на базе в Кенте. После этого, до отбытия во Францию, ему полагалось несколько дней отпуска. ММ, к собственному удивлению, ощущала себя совершенно покинутой и потерянной. Присущий ей стойкий, дисциплинированный оптимизм полностью отказал: теперь вместо ММ появилось какое-то иное существо, слабое и страшащееся судьбы. Особенно ее тяготило то, что не с кем было поговорить на эту тему. После того как Джаго пообщался с Селией в офисе «Литтонс», ни одна из них ни разу о нем не упомянула: ММ — потому что была слишком смущена и слишком унижена этим инцидентом, Селия — вследствие глубокого уважения права на частную жизнь. Она даже ни разу не спросила ММ, все ли у той в порядке, а ММ, удивленная и признательная ей за это, просто отблагодарила Селию большим букетом цветов, поставив их в понедельник утром на ее рабочий стол и резонно предположив, что та правильно истолкует ее послание.
Но теперь ММ остро нуждалась в наперснице, в ком-то, с кем она просто могла бы разделить свое горе и страх, кто подбодрил бы ее, пусть даже на словах, просто сказал бы: «Не волнуйся, все будет хорошо» — или повторил бы фразу, которая в те дни была у всех на устах: «Все закончится к Рождеству». Но такого человека у ММ не было. ММ мечтала, чтобы Оливер записался в добровольцы, тогда она могла бы обсуждать это с Селией, но проходили дни и недели, а Оливер не собирался воевать.
— Боюсь, он все же пойдет, — сказала однажды Селия, когда ММ как можно более тактично спросила о планах Оливера, — но я не в восторге от такой идеи. Мне кажется, он, скорее всего, вступит в старый полк моего отца. Во всяком случае, так он планирует. Папа просто бесится от ярости, потому как слишком стар, чтобы идти самому. Мама говорит, что к нему словно вернулись жизненные силы: он писал бесконечные письма и чуть ли не каждый божий день ездил в Лондон повидаться то с одним, то с другим генералом. Даже Китченеру пришлось назначить ему встречу. Понятно, он же был бригадным генералом! И ужасно чувствует себя в стороне от дел. Уверена, ему подыщут какую-нибудь штабную работу. Мама просто молит Бога, чтобы это случилось.
— Они все сумасшедшие, эти мужчины, — кивнула ММ. — Хотят воевать, хотят драться.
— Знаю, но у них это в генах, — объяснила Селия. — Даже если бы женщинам разрешалось воевать, мы бы не стали. Не зря же существует Женское движение за мир. Женщины ненавидят насилие и войны. — Она взглянула на ММ. — Но я думаю, — осторожно добавила Селия, — что война будет скоротечной. Все так говорят.
— Уверена, что все они ошибаются, — ответила ММ, — и ты тоже.
Она вернулась в офис, заперла дверь и позволила себе коротко всплакнуть. Горе делало ее больной: ММ не могла есть, ее мучила изжога и довольно часто тошнило. Каждый раз, как только она представляла Джаго в военной форме на борту одного из до отказа нагруженных людьми военных кораблей, ежедневно покидавших порты, у нее начинало болеть не только сердце, но и голова — болеть жестоко, мучительно. Она часто слышала, как многие люди сокрушались, будто не в силах что-то вытерпеть, и раньше ее это раздражало — каждый терпит, сколько отпущено. Теперь вдруг, к своему стыду, она поняла этих людей.