Братья редко бывали дома в те дни, когда приезжала Барти, старались не попадаться ей на глаза, раздираемые чувством смущения и враждебности, и виновато понимая — по крайней мере старшие, — что широкая пропасть между ними возникла не по ее вине.
— Играют где-то. Но Билли сказал, что скоро вернется.
— Вот хорошо. Фрэнку понравилась книга, которую я подарила ему на день рождения?
— Понравилась, милочка, даже очень. Я объяснила, что это одна из книг фирмы, которая принадлежит леди Селии, но он, похоже, не придал этому значения. Он хорошо учится в школе, наш Фрэнк. Говорят, он мог бы получить пособие, только смысла нет. Я все равно не смогу купить ему форму, если он пройдет.
— Мама, тетя Селия заплатит за форму. Я знаю, она поможет, — убежденно сказала Барти с тревогой в огромных глазах.
— Ну нет! Я больше ничего не могу брать у Литтонов. Не дело это. Хватит с них тебя.
— Но это может помочь мне, — спокойно объяснила Барти.
— Помочь? Ты о чем? Подай-ка мне вон то ведро, милочка.
— Остальные будут меня меньше ненавидеть.
— Они тебя не ненавидят, не выдумывай.
— Нет, ненавидят. Можно, я попрошу тетю Селию… Мам, что у тебя с рукой? Болит?
— Все в порядке, — поспешно ответила Сильвия. — Повредила немного, когда поднимала бадью с бельем на прошлой неделе.
— Врет! Это отец спихнул ее с лестницы. — То был Билли, он вошел с парадного крыльца.
— Спихнул с… Мам, это правда? Какой ужас! Нельзя позволять ему так поступать.
— Барти, — взглянул на нее с грустью в глазах Билли, — жизнь с этими людьми все мозги тебе перевернула. Как, по-твоему, мать может что-то не позволять отцу?
— Да я… — Глаза Барти наполнились слезами, отчасти из-за слов Билли, но в основном из страха и тревоги за состояние матери. — Я… я не знаю. Но я могу сказать тете Селии…
Билли шагнул вперед и крепко схватил сестру за руку. Он был уже взрослым парнем, ему скоро должно было исполниться шестнадцать. Барти сморщилась от боли.
— Слушай, ты! Только попробуй сказать своей драгоценной тете Селии о наших проблемах, и я сломаю тебе руку. Мы не желаем, чтобы эта леди лезла в нашу жизнь. Она и так уже натворила дел, забрав тебя из дома. Благодетельница тоже.
— Она не забирала меня из дома! — закричала Барти.
Но она знала, что Билли говорит правду. Тетя Селия забрала ее из родительского дома, и, как бы Барти ни желала этого, путь назад был ей заказан.
— Я понимаю, что это возраст, — сказала ММ. — Я просто хотела бы знать, есть ли средства, чтобы облегчить мое состояние.
— Хм… — Доктор Питтс осторожно взглянул на нее. — А нет приливов, потливости по ночам?
— Нет, — ответила ММ, — но…
— Кровянистых выделений?
— Нет, я же сказала вам, что… что у меня прекратились месячные.
— Так, понятно. Гм… мисс Литтон…
— Да, доктор Питтс? — ММ знала его почти всю свою жизнь, он лечил еще ее отца.
— Мисс Литтон, уж вы простите меня, но, думаю… предвижу, для вас это будет потрясением… — Вид у врача был очень серьезный, даже суровый.
«Это рак, — подумала ММ, — вот что это такое. У меня рак, я умру, как мама, прежде чем увижу Джаго». Она собрала все свое мужество и глубоко вдохнула.
— Да? — еле слышно спросила она. — Пожалуйста, скажите мне. Что бы это ни было. Я предпочитаю знать.
— Да, вам просто необходимо это знать, — сказал доктор Питтс. Он еле заметно улыбнулся, потом немного замялся, словно надеялся, что ему не придется продолжать. Затем набрал в легкие побольше воздуха и быстро проговорил: — Мисс Литтон, нет совершенно никаких сомнений, я бы сказал — ни малейших сомнений, в том, что вы беременны.
Глава 10
«Почему именно под Рождество жизнь становится такой драматичной?» — раздраженно думала Селия, укрепляя в сочельник свечи на ветках и исколов все пальцы еловыми иголками. И это Рождество не стало исключением. Оливер был дома, но вечером второго дня Рождества, как раз в День подарков, он должен уезжать, так что счастье оказалось весьма скоротечным, зато усилия выглядеть веселой и беззаботной — огромными.
Оливер и сам бодрился изо всех сил, но, разумеется, был отчаянно расстроен.
— Нам дали некоторое представление о том, чего следует ожидать, — сказал он Селии, — и увиденное нами не слишком приятно. Мягко говоря. Но, — жалко улыбнулся он ей, — придется использовать полученный опыт наилучшим образом. В конце концов, я дома…
— Да, — рассудительно заметила Селия, — в конце концов, ты дома. Нам очень повезло.
За три дня до этого ММ пришла в офис к Селии и сказала чрезвычайно неуверенным голосом, что мистер Форд все же не приедет домой на Рождество.
— ММ, дорогая, — огорчилась Селия, — очень жаль, а почему?
— Похоже, там недостаточно сил, чтобы оборонять французскую линию фронта. И пока не прибудут новые батальоны, было принято решение отправить домой только тех, кто женат, — проговорила ММ так, словно декламировала выученные наизусть строки.
— Да, понимаю, — сказала Селия. — Как же это печально для тебя! Но ты должна прийти к нам на Рождество, тебе нельзя оставаться одной.
ММ ответила, что, скорее всего, не придет, потому что хочет провести этот день в Хэмпстеде, и на несколько часов скрылась в своем офисе. Но за два дня до Рождества она спросила Селию, не будет ли для той большим неудобством, если она все же изменит решение.
— Мои мысли — не самое лучшее общество в такое время, — с неловкой улыбкой призналась ММ. — Наверное, мне лучше будет отвлечься от них на несколько часов.
Селия сказала, что тоже так думает: конечно, пусть ММ приезжает, Джек тоже приедет домой, а уж он-то кого хочешь развеселит. Но на самом деле Селию немного тревожило, что суровая печаль ММ отразится на общем настроении не лучшим образом.
И еще Селия испытывала постоянное напряжение, скрывая от Оливера свою беременность. Муж заметил, что она осунулась, плохо ест, спрашивал, как же он может спокойно уехать, если она выглядит такой нездоровой.
— Оливер, я прекрасно себя чувствую. Правда. У меня слегка расстроился желудок, вот и все. Тошнота и прочие малоприятные вещи. Так что если у меня плохой аппетит, то только от этого. Но сейчас мне гораздо лучше.
— Ты уверена?
— Вполне, вполне уверена. Я хорошо себя чувствую.
На самом деле она плохо спала, как всегда, когда бывала беременна, а потому очень уставала, но тошнота прекратилась, и Селия почувствовала себя достаточно сносно, чтобы притвориться. Слава богу, живот пока не был заметен. В своем решении ничего не говорить мужу Селия была непоколебима, и все же это оказалось непросто.
Ее тревожил Джайлз, который вернулся из школы в странном состоянии. Когда Селия приехала его забирать, он вышел совершенно спокойный, сел в машину, быстро обнял мать и примостился рядом. Всю дорогу домой он сидел, тесно прижавшись к ней и почти не разговаривая. По приезде мальчик сразу же бросился в детскую и приветствовал няню с гораздо большим энтузиазмом, чем Селию. Она объяснила это тем, что дома за ним не наблюдали одноклассники, которых он, видимо, очень стеснялся. Джайлз надолго скрылся в маленькой комнатке Барти и за ужином был очень тихим, но вполне веселым. Однако на следующее утро он пришел к Селии совсем в другом настроении.
— Мама, можно с тобой поговорить?
— Только не очень долго, дорогой. Я уже опаздываю.
— А… Ну тогда вечером.
— Да, так будет лучше.
В тот вечер Джайлз некоторое время сидел рядом с ней, ни слова не говоря и заметно нервничая. Наконец он собрался с духом и выпалил, покраснев при этом:
— Мама, можно мне, пожалуйста, очень тебя прошу, уйти из школы?
— Уйти? Но почему? Ты так хорошо учишься, у тебя великолепная характеристика, и письма твои были такими счастливыми.
— Наши письма читают, — объяснил Джайлз.
— Понятно. Ну, так что же не так?
— Другие мальчишки. Они ужасно обращаются со мной.
— В каком смысле — ужасно? — спросила Селия.
— Они меня дразнят. Все время.
— Милый, в школе всех дразнят. Это неприятно, но ровно ничего не значит.
— Для меня это многое значит, — сказал Джайлз. Голос его задрожал.
— Расскажи мне подробно, что они делают, — внимательно посмотрела на сына Селия.
— Называют меня мерзкими прозвищами.
— Ну, это не так страшно.
— Ты не знаешь, какие это прозвища. И старший ученик, которому я должен прислуживать, кричит на меня и… и…
— Что же он делает, милый? Он ударил тебя?
— Нет, — быстро ответил Джайлз.
Он не решился сказать матери правду. Ведь Джарвис ясно дал ему понять, если Джайлз когда-нибудь проговорится хоть кому-то о том, что они с ним делают, то его жизнь превратится в ад.
— Ну, дорогой. Прозвища — это дело житейское. Мальчики твоего возраста всегда дают их друг другу. А ты, как я поняла, поешь в хоре и начал учиться играть на флейте. Так что все не так уж плохо. А ты подружился с кем-нибудь?
— Я… — Джайлз умолк. Сказать, что у него вообще нет друзей, было бы слишком унизительно. Он не хотел выглядеть в глазах матери полным неудачником. — Я общаюсь со всеми мальчиками, — выдавил из себя он.
— Ну вот видишь. Вы все в одной лодке.
— Да, но, мама, я ненавижу школу, я так несчастен, так скучаю по дому, по тебе и папе, так сильно… и… — Наверное, все же стоит сказать, наверное, надо решиться. Рискнуть, невзирая на последствия, которыми грозил Джарвис. Мама такая умная, она придумала бы, что делать, как со всем этим справиться, а если ей не рассказать, как все скверно, вряд ли она сможет помочь. — Все совсем плохо, — осторожно сказал он. — Другие мальчики… они… они заставляют меня…
— Джайлз, — прервала его Селия.
Она вдруг почувствовала, что очень устала. Всю дорогу домой, сидя в машине, она читала в газетах сообщения о страшных потерях уже за первые несколько месяцев войны: девяносто процентов призванных были либо убиты, либо ранены, либо попали в плен. Девяносто процентов! Один батальон выставил тысячу сто человек, из которых потерял восемьсот. В то утро леди Бекенхем позвонила Селии с мрачной новостью: в семьях их друзей уже убиты несколько человек. И теперь Селия должна была проститься с Оливером, отпустить его туда, где, похоже, смерть становилась полноправной хозяйкой. Ностальгия маленького мальчика по дому казалась Селии такой мелочью.