— А вы?
— И уж точно не я.
— Что ж, это вполне нормально, — заключил Себастьян. Он сидел, откинувшись и глядя на нее. — Я в какой-то мере и сам так себя вел. В конце концов, ваш муж пережил тяжелое время. А теперь он просто изолировался от всего. Ушел в себя. Включился защитный механизм, понимаете?
— Я понимаю. Конечно, понимаю. И я была… старалась, во всяком случае, быть очень терпеливой. Но он не желает ни о чем со мной говорить. Только о самом себе. Ни о работе, ни о детях, ни о доме, который находится в ужасном состоянии и требует большого ремонта, как и офис издательства, а обо мне подавно. Даже о том, через что он прошел. Это… это тяжело. Потому что на меня навалилось все, я принимаю решения, которые на самом деле теперь должен принимать он. Мне очень трудно.
Себастьян посмотрел на нее и снова улыбнулся:
— Смею предположить, дорогая леди Селия, что вам будет еще труднее, когда он снова начнет всем этим интересоваться.
— Привет, Марджори.
Барти стояла в дверях дома на Лайн-стрит и делано улыбалась. Была суббота. Теперь Барти уже позволялось приезжать сюда одной на автобусе. Этому способствовала тетя Селия, как и многим другим проявлениям независимости. Барти и близнецы часто вместе возвращались на автобусе из школы домой: девочки с подружками обычно сидели впереди и хихикали, Барти — позади них, делая вид, что ее это не волнует. Но все было не так про сто: ей поручали приглядывать за ними, а они никогда и ни в чем не хотели ее слушать.
— Не ходите наверх, — говорила она в автобусе, — идет дождь.
— А нам хочется, — отвечали они и бежали наверх.
— Это не наша остановка, — в другой раз предупреждала она, видя, что они спускаются на площадку и готовятся к выходу.
— Мы хотим выйти вместе с Сьюзи. И дальше пойдем пешком.
Тогда Барти тоже приходилось вылезать из автобуса и следовать за близняшками, наблюдая сзади, как они болтают меж собой, склонив друг к другу свои одинаковые головы и совершенно игнорируя ее. После возвращения в Лондон они снова стали несносными.
А дома няня бранила их за промокшие школьные формы, стоптанную обувь, но еще больше доставалось Барти.
— Ты за них отвечаешь, Барти, ты старше, постарайся найти к ним подход.
Но говорить им что-то было бесполезно, совершенно бесполезно.
Барти и близнецы учились в частной школе Хелен Вулф для девочек на Саут-Одлей-стрит. Это была хорошая и довольно известная школа. Здесь учились девочки из самых аристократических семей. Но Селию это волновало меньше, чем высокий уровень обучения. Она была настроена дать девочкам отличное образование, чтобы обеспечить им в жизни те же возможности, что и Джайлзу.
Барти, использовав все преимущества своих занятий в течение нескольких лет с мисс Эдамс, а также будучи наделена природными способностями, сразу же стала одной из первых в классе. Близняшки уютно обосновались в конце списка. Они были смышлеными, но ленивыми девочками, а жизнь слишком хороша, чтобы тратить ее на чтение книг и решение математических задач. С первых же дней учебы они приобрели среди сверстников невероятную популярность: все девочки восхищались ими и искали их дружбы. Это кончилось тем, что девочки стали самоуверенными, непослушными, грубили няне, дерзили учителям и открыто хамили Барти — благословенной строгой дисциплины Эшингема в Лондоне, к сожалению, не было.
Поначалу Барти хорошо ладила с одноклассницами. Она им нравилась и сама все больше становилась похожей на них, поскольку, долгие годы прожив у Литтонов и всю войну проведя в поместье Бекенхемов, по сути дела, сформировалась в той же среде, что и ее соученицы. Кроме того, она оказалась довольно спортивной девочкой. За заслуги в учебе и на игровой площадке ее постоянно ставили в пример другим ученицам. Вскоре учителя начали призывать и близнецов брать с Барти пример: усердно трудиться, быть внимательными и выполнять домашние задания.
— Ваша сестра так хорошо учится, — однажды сказала им классная наставница, когда обе они на редкость скверно выполнили контрольную работу по английскому языку. — А вы совсем не такие, как Барти.
Близнецы переглянулись и, ни слова не говоря друг другу, о чем-то условились.
— Барти нам не сестра, — объявила Адель, — она просто живет с нами.
— Мама привела ее к нам домой, когда она была еще совсем маленькой, — пояснила Венеция.
Новость мигом распространилась по школе: оказывается, Барти — всего-навсего подкидыш, которого спасла добрая леди Селия Литтон, подобрав на улице и навязав собственным детям, вынужденным хорошо относиться к ней, делиться игрушками и даже освободить ей собственную комнату. Эта история очень понравилась маленьким девочкам — она была такая необычная и обрастала все новыми удивительными подробностями. В считаные дни Барти стала объектом всеобщего любопытства: некоторые девочки восхищались ею, но абсолютное большинство презирали.
— Это правда, что ты спала в ящике вместе с тремя своими братьями? — спрашивали они.
— Я спала с ними, когда была еще младенцем, — подтвердила Барти, не собираясь предавать свою родную семью, — но не в ящике, а в кровати.
— И вы жили в подвале?
— Это был не совсем подвал.
— Как это — не совсем? Что это значит?
— Наши комнаты находились в самой нижней части дома. Но это вовсе не подвал.
— Ваши комнаты? А сколько их было?
— Две, — стойко сказала Барти и углубилась в свои учебники. Она прекрасно понимала, что́ ее ожидает впереди. Игра закончилась.
Конечно, ей было не так уже тяжело, как раньше: у нее оставались подруги, и ее приглашали в несколько домов. Но большую часть времени она проводила в одиночестве, поэтому, как и прежде, искала утешения в учебе и много занималась. В новой школе ее тоже вскоре прозвали зубрилкой.
— Хорошо хоть не босячкой и не беспризорницей, — сказала она Джайлзу.
Всякий раз, когда учителя хвалили Барти — а она почти всегда была в списках первых учениц, победительниц или награжденных, — другие девочки удивленно вскидывали брови, переглядывались, строя гримасы, и перешептывались за ее спиной. Она притворялась, что ей все равно, на самом же деле страшно переживала.
— А, привет, — сказала теперь Марджори, — ты что здесь делаешь?
— Пришла с тобой повидаться, — ответила Барти. — Сегодня суббота. На следующей неделе мы все едем на Пасху в Эшингем, и я увижусь с Билли. Может, хочешь что-то передать ему?
— Еще чего! — отрезала Марджори. — Он у нас теперь тоже аристократ. — Она хихикнула. — Чего ему слушать про наши бедняцкие проблемы!
— Марджори, ты говоришь глупости. Естественно, он хочет знать про ваши проблемы. Не дури. Где мама?
— Ушла в магазин. С Мэри. Попытаться достать хлеба.
— Попытаться? А что тут сложного?
— А то, ваша светлость, что на свежий хлеб у нас нет денег. Поэтому она пошла за вчерашним хлебом. За ним очередь.
— Да-да, понимаю. Тогда я пойду поищу их. Спасибо. А Фрэнк дома?
— Нету. Ушел со своей зазнобой.
— Да ну? Вот здорово! Она тебе нравится?
— Так себе, — пожала плечами Марджори. — Строит из себя… Вы, я думаю, с ней столкуетесь.
Барти оставила сестру и побежала искать мать. Сильвия стояла в очереди. Мэри возле нее не было, она играла где-то поблизости с другими детьми. Вид у Сильвии был изможденный и усталый. То и дело она принималась кашлять.
— Мам! Привет. Как ты?
— Барти, здравствуй, голубушка. Ты никак опять подросла? Какое красивое платье!
— Да… спасибо. Новое.
Она посмотрела на свое платье; наверное, оно и вправду красивое. Из шерсти синего цвета, с модным воротником, приспущенной талией и длинной юбкой. Примерно за неделю до этого тетя Селия повела их с близнецами в магазин одежды «Вуллэндс» и накупила им кучу вещей на весну и лето, заставив выбирать, что кому хочется, и радуясь, что опять появилось так много товаров. Барти ничего не могла выбрать и растерялась: она никогда не думала об одежде, ее это просто не интересовало. Близнецы, напротив, часами пропадали в разных отделах, выбирая платья, юбки, блузки, легкие пальто, белые носочки, ботинки со шнуровкой и соломенные шляпки. Барти это казалось безумно скучным занятием. Став старше, она решила, что будет, как ММ, каждый день ходить в одном и том же.
— Как бы мне хотелось какое-нибудь новое платье, — сказала Сильвия, — мои все напрочь износились.
— Я могла бы… — Барти запнулась. «Попросить тетю Селию» — вот что она собиралась сказать. Но она знала, что маме это не понравится. Она больше не примет никакой благотворительности.
— Мне достаточно знать, что у тебя всего вдоволь, — всегда говорила Барти Сильвия, — красивой одежды, хорошей пищи. Мне меньше заботы.
Барти полагала, что маме это приятно, но сама терпеть не могла такие разговоры. Это означало, что ей никогда не удастся вернуться в семью, потому что она будет лишней и обузой им всем. И это ранило ее больше всего: знать, что ты не являешься членом семьи Литтонов, которая просто приютила тебя, но и той семье, где ты родилась, ты тоже не нужна — лишний рот.
— С тобой все в порядке, мам? — снова спросила Барти.
— Со мной?.. Да. Трудновато, конечно. Но когда же нам было легко? Ничего нового. — Она вздохнула, потом неожиданно покачнулась и схватилась рукой за стену, чтобы устоять.
— Мам! Ты больна? — с тревогой взглянула на нее Барти. — Тебе плохо?
— Нет-нет, — запротестовала Сильвия, — что-то голова закружилась.
— Иди скорее домой, я постою.
— Постоишь, дорогая? Вот умница! Два батона, если сумеешь достать. Имей в виду, хлеб вчерашний. Вот деньги.
Мистер Фелпс, продавец из булочной, был одним из тех немногих на Лайн-стрит, кто относился к Барти как к своей соседке, по-прежнему живущей здесь. Но большинство других жителей глазели на нее, как на редкостный экземпляр, подлежащий изучению.
— Привет, Барти. Ба, как ты опять выросла! А где же мама? Я вроде бы видел ее тут в очереди.
— Домой пошла. Ей что-то плохо стало, — вздохнула Барти.