— Ты назначила ее художественным директором, чтобы удержать от «Макмиллана». Весьма… опрометчиво.
— Вовсе не опрометчиво. Такое случается всегда — и в мирное время, и в военное. Ты узнаёшь, что талантливый сотрудник собирается уйти в связи с выгодным предложением, и стараешься его удержать.
— Но не с помощью должности, которая принадлежит кому-то еще.
— Оливер, Джеймса Шарпа здесь не было. Он был на войне. И эту должность никто не занимал.
— Тогда нужно было сделать ее исполняющим обязанности. Что по этому поводу сказала ММ?
— Она… она… — Селия умолкла.
— Так я и знал. Она была против. Я рад, что хоть какой-то здравый смысл во время моего отсутствия здесь все же бытовал. В общем, как бы то ни было, правильно это или нет, Джилл должна уйти. Или мне придется понизить ее в должности, а это, думаю, не приведет ее в восторг.
— Естественно. Я, разумеется, ее спрошу. А может, перевести ее на равноценную должность, например творческого директора или дизайн-директора. Такую, что устроила бы их обоих.
— Я предпочел бы этого не делать, — возразил Оливер. Глаза его были холодны. — Мне не нравятся работы мисс Томас. По-моему, они вульгарные и популистские. И как раз на них лежит немалая доля ответственности за ущерб, нанесенный репутации «Литтонс» в издательском мире.
— Никакой ущерб репутации «Литтонс» в издательском мире не нанесен.
— Позволь уж мне судить об этом. Я считаю, что репутация «Литтонс» изрядно пострадала. И несомненно, мисс Томас приложила к этому руку.
— Оливер, перестань, ей-богу. Она заслужила столько похвал за свои обложки, особенно к любовным романам.
— Вот именно. К хламу, который мы больше не издаем.
Любовные романы действительно больше не издавали: такое распоряжение отдал Оливер после бурной ссоры с Селией.
— А что касается «Меридиана»… — Селия изо всех сил старалась сдерживаться. — Обложка Джилл просто замечательная!
— Ну да… Это тебе она нравится да еще Бруку и, несомненно, художественному отделу. Но из этого не следует, что она понравится публике. И если книга станет расходиться не так хорошо, как ты думаешь, у меня будет вполне конкретное мнение, почему так происходит.
— ММ обложка тоже понравилась.
— Ну, в этих вопросах ММ едва ли может выступать судьей. — (Селия промолчала.) — Как бы то ни было, Джеймс возвращается через месяц. Ты сама поговоришь с Джилл Томас или это сделать мне? Я буду рад, если ты возьмешь это на себя. Догадываюсь, что вы в некотором роде сдружились, и, кстати, по-моему, это тоже ошибка.
— А разве Джеймс Шарп тебе не друг? — начала горячиться Селия. — Оливер, это гадко! Просто не знаю, что и сказать. Но то, что ты требуешь, нечестно и несправедливо, не говоря уже о грубом нарушении профессиональной этики.
— Бесполезный разговор, — отрезал Оливер, — я, пожалуй, сам побеседую с мисс Томас.
— Только попробуй! — крикнула она. — Только посмей!
Селия вышла из кабинета, хлопнув дверью, а придя к себе, поняла, что плачет. Она подошла к столу и уронила голову на руки.
— Селия, — раздался голос Себастьяна, — ради бога, что с вами?
Он сидел на одном из диванов, и она его даже не заметила. Селия взглянула на него и, торопливо вытерев слезы, попыталась улыбнуться.
— У вас ужасно расстроенный вид.
— Я на самом деле ужасно расстроена.
— Чем?
— Да… неважно.
— Ясно, что важно. Расскажете мне об этом за обедом?
Последовало молчание. А потом Селия сказала — очень просто, глядя ему в глаза с молчаливым согласием на все:
— Да, Себастьян. Да, охотно. Спасибо.
Глава 19
— Дорогой, мне понадобится куча новых нарядов. Куча.
— Я куплю тебе все, что скажешь. А почему вдруг ты заговорила об этом?
— Я еду в Лондон. Скорее всего.
— В Лондон?
— Да. Но не раньше весны. Все в порядке, не волнуйся так. Вот письмо от Селии Литтон. Она сообщает, что собирается издать мои стихи. Чудесно, правда? Отдельной книжкой, скорее всего небольшой, как она пишет, но с иллюстрациями. Я уже говорила с Джилл Томас, которая работала в «Литтонс», а теперь организовала свою дизайн-студию, и Джилл очень загорелась этой идеей. Сказала, что рисунки должны быть в стиле Бёрдслея[25], только мягче. Звучит потрясающе, да?
— Звучит ужасно.
— Почему?
— Терпеть не могу Бёрдслея, — с каменным лицом пояснил Джон.
— Джон, да я не об иллюстрациях, я обо всем в целом.
— Знаю, моя дорогая. Просто шучу. Я невероятно горжусь тобой. Замечательная новость! Можно, я тоже поеду на эту встречу? Или ты хочешь ехать одна?
— Конечно, я буду рада, если ты поедешь. Но вообще-то… — Она снова уткнулась в письмо. — Подожди-ка, я не дочитала. Оказывается, они сами едут сюда. Точнее, Оливер едет. И похоже, очень скоро. Повидать Роберта и навестить свой филиал. А ведь он, должно быть, изменился с тех пор, как мы виделись в последний раз. Это же было еще до войны.
— Да, помнится, он тебя прямо-таки очаровал, — сказал Джон.
— Правда? — На лице Фелисити появилось выражение полного недоумения. — Не помню.
— Зато я помню. Мне тогда надоело слушать, какой он романтический, какой байронический — именно в таких выражениях ты его описывала.
— Джон Бруер, я бы никогда не употребила таких слов. Ты что-то путаешь.
— Нет, не путаю. А вообще-то, Оливер, похоже, приятный малый. Очень сдержанный.
— По-моему, сдержанность — хорошее качество, — заметила Фелисити, — особенно начинаешь ценить его, если живешь в одном доме с чрезвычайно агрессивными мужчинами.
— Это мы-то чрезвычайно агрессивны?
— Да. Пожалуй, за исключением Кайла.
— Ну, по мне, уж лучше агрессивный мужчина, чем агрессивная женщина. Селия мне показалась именно такой.
— У нее, безусловно, сильный характер, — согласилась Фелисити, — но…
— Сильный? Это девятый вал! Правда, красивый. В любом случае, дорогая, я рад за твои успехи. Нужно куда-нибудь пойти это отметить. Куда бы тебе хотелось?
— О, все равно. Куда угодно.
— Тогда давай сходим к «Дедушке Колю» на Сент-Реджис. Тебе там понравится. Отделан по последней моде.
— С превеликим удовольствием. Хочу посмотреть знаменитую настенную роспись, о которой все говорят. Работы Максфилда Пэрриша[26]. Я слышала, она громадная.
— Громадная, это точно. Не совсем в моем вкусе, но тем не менее. А теперь, дорогая, мне нужно идти. В девять тридцать у нас очень важная встреча с архитекторами.
— По новому отелю?
— Да. Через неделю надо начинать строительство, а они все еще спорят по поводу кровли. Помнишь, я тебе рассказывал об атриуме?
— А… да. Все не могу понять, каким чудесным образом вам удалось заполучить этот проект, после того как контракт уже был заключен с «Хэгмен Беттс»?
— Да, и правда чудо, — загадочно улыбаясь, ответил Джон. — Подарок судьбы.
— В некотором роде. Тебе не кажется, что даже теперь у вас могут быть проблемы?
— Абсолютно исключено. Все нормально: финансы, строители. Единственная проблема, слава богу, — это найти время и людей, которые со всем справятся. Дом на Шестьдесят второй Уэст начинаем на будущей неделе, и теперь «Ри — Голдберг» нас тоже торопят.
— «Ри — Голдберг»?!
— Да. Им нужно престижное здание где-нибудь рядом с Уолл-стрит, и их архитекторы сказали, что контракт мы можем получить в том случае, если гарантируем, что к весне дом будет готов. Мне кажется, — добавил он, вставая и аккуратно сворачивая «Нью-Йорк таймс», — им не терпится доказать, что они всегда относились к нам с почтением. На случай, если нам вдруг взбредет в голову швырнуть в них ком грязи. В бизнесе такое случается.
— Меня удивляет, что вы согласились работать для них.
— От работы мы никогда не отказываемся, — бодро произнес Джон. — Мы представили им весьма крупную смету. Удивительно, но они ее приняли. Похоже, теперь игра пошла по нашим правилам. До свидания, дорогая. Трудись. Увидимся вечером на Сент-Реджис. В семь тридцать, и непременно надень что-нибудь эффектное. Как подобает знаменитой поэтессе.
— Ну, поздравь маму, — сказал Джон Кайлу, пока они ждали архитекторов, — теперь она у нас признанная поэтесса. Литтоны собираются опубликовать целый том ее стихов. Даже с иллюстрациями. Весной. Представляешь?
— Да, — кивнул Кайл.
Он ощутил вдруг какое-то внезапное свинцовое уныние. Там, далеко, был такой манящий мир. Книг. Иллюстраций. Поэзии. Прозы. А он жил в другом мире — конторских зданий, железобетона, кровельных материалов и строительных смет.
Кайл вынужден был примкнуть к семейному делу — другого ему просто не оставалось. На все обращения в газеты и издательства он получил отказ, а отцу просто не терпелось ввести его в совет директоров. Даже мать сказала, что строительный бизнес — это прекрасная перспектива для молодого человека, это обеспеченное будущее и, наконец, вклад в семейный бизнес, ответственность перед следующим поколением. А что может дать журналистика?
Несправедливо все-таки: для себя мама выбрала литературное занятие, а перед сыном захлопнула дверь в этот мир. Единственное издательство, которое, наверное, могло бы взять его, если бы он попросил, — это филиал «Литтонс» в Нью-Йорке. Но Кайл не решился обратиться туда и Роберта не стал просить о помощи. Ему очень хотелось бы заняться издательским делом, но только самостоятельно.
— Я хочу, чтобы ты сказала мне, что любишь меня.
— Не могу. Я не могу этого сделать.
— Почему? Ты же знаешь, что это так.
Селия это знала, очень хорошо знала.
Себастьян вторгся в нее, не только в ее тело, со всей мощью, почти неистовством, которые потрясли ее, поразили ее собственным откликом и даже спустя долгое время физически отзывались в ней вопреки разуму, эмоциям и всем чувствам. Он полностью поглотил ее. Она жила день за днем, уже не чувствуя себя вполне самою собой, а каким-то чуждым, бесправным существом, уже не блестящей, невозмутимой, гармоничной Селией Литтон, которую она знала всегда, а серой, пугливой, нервной, неуверенной в себе женщиной, каких она раньше с трудом выносила. Однако эта напасть никак не проявлялась физически: сидя за рабочим столом, в ресторанах, в собственной гостиной, беседуя с издателями, художниками, обсуждая что-то с агентами, разговаривая с Оливером о делах, профессиональных и домашних, Селия с ужасом думала, как это окружающие ее люди не видят и не слышат, что она теперь совершенно другая. Селия Литтон уже не она, а наполовину Себастьян, настолько она стала преисполнена его идей, его слов, насыщена его страстью.