— Нет, дорогой, ты что-то путаешь, — сказала Фелисити, вставая и целуя его. — Ты всегда хотел заниматься только недвижимостью. «Я хочу, чтобы Нью-Йорк стал вдвое больше, — сказал ты мне как-то вечером за ужином, — и чтобы я внес в это свой вклад».
— Надо же! — удивился Джон. — Прямо-таки пророческое заявление. На тебя оно, наверное, произвело впечатление.
— Это уж точно, — ответила Фелисити. — Мне бы хотелось, чтобы и Кайл внес во что-нибудь свой вклад, вот и все.
Кайл определенно хотел внести свой вклад хоть во что-то, но работа в фирме отца не нравилась ему, он постоянно был недоволен собою и угнетен, что приводило его к глупым ошибкам. Но как выпутаться из всего этого, он не представлял. В газету его не взяли, в издательство тоже. И он презирал бы себя, если бы решился просить Оливера Литтона или Стюарта Бейли о личном одолжении. Приходилось мириться с тем, что он застрял в кирпичах и растворе. И Кайл постоянно убеждал себя, что могло быть еще хуже.
В те дни ММ была странно счастлива. Больше всего она боялась скуки, но, похоже, это ей не грозило. Все дни были заполнены. Она много читала, подолгу гуляла, у нее появился интерес к археологии, и она решила изучить этот предмет подробнее, поступив на специальные курсы. Кроме того, Селия стала пересылать ей рукописи для прочтения и планы публикаций на рассмотрение, и ежемесячно ММ посещала заседания издательского совета, чтобы быть в курсе дела. ММ говорила, что через несколько лет, когда Джей поступит в школу, она непременно вернется в «Литтонс», но пока она должна заниматься только сыном. Джей был очень умен, он уже практически выучился читать и писать и обладал замечательной, почти фотографической памятью. Ему нравилось, когда мать перечитывала ему любимые стихи, которые он тут же запоминал. Сидя за столом или гуляя по окрестностям, он читал их наизусть. Этот ребенок был наделен особым очарованием. Даже допуская значительную долю материнской необъективности, ММ признавала, что это так, да и все вокруг, даже леди Бекенхем, говорили так же.
Джей был уверен в себе, но не высокомерен, дружелюбен, но не фамильярен, независим, но не эгоистичен. Он всегда полагался только на себя и привык довольствоваться собственным обществом, хотя, как всякий единственный ребенок в семье, легко общался со взрослыми. В свои пять с половиной лет он выглядел на семь. Джей был высокого роста, очень сильный, с довольно широким лицом кельтского типа, как у отца, с синими глазами и почти черными волосами. От матери ему досталось умение внезапно улыбаться и заразительно хохотать. Он любил помогать Билли на конюшне, обожал леди Бекенхем, которая брала его на прогулки по поместью, где они посещали фермеров и беседовали с арендаторами. Много времени Джей проводил с егерем, который разрешал ему собирать фазаньи яйца и подкладывать их в курятник к другим яйцам, чтобы обновить фазанью кровь, как он объяснял ММ. Он завороженно наблюдал за тем, как в курятник помещали сотни наседок.
— Когда я вырасту, то стану помощником егеря, — объявил Джей.
Но ММ, видя его любовь к книгам и удовольствие, которое сын получал от чтения и заучивания стихов, понимала, что его призвание намного выше.
ММ знала, что Джаго никогда не согласился бы отдать мальчика в интернат, во всяком случае в раннем возрасте. Она старалась воспитывать Джея так, как хотел бы Джаго, но это было нелегко, потому что они с Джаго никогда не обсуждали эту тему. Они не говорили: «Я хочу, чтобы мой ребенок играл на фортепьяно, имел велосипед или собаку», а если что-то подобное и случалось, то очень редко и неопределенно. ММ лишь примерно знала, какую жизнь в широком ее понимании Джаго желал бы сыну. Естественно, предполагалось достойное образование. Неважно, будет ли это интернат или нет, но школа должна быть хорошая, чтобы обеспечить мальчику широкие возможности в жизни. Сельская школа для этого вряд ли подходила.
В Биконсфилде была довольно приличная начальная школа для мальчиков, и ММ решила больше узнать о ней, чтобы отдать туда Джея, когда ему исполнится восемь лет. Потом он мог бы пойти в среднюю школу, но не в частное привилегированное заведение — Джаго этого не одобрил бы. Но получит ли Джей в обычной средней школе приличную подготовку, чтобы затем продолжить образование? Все это представлялось очень сложным. И ММ не с кем было поделиться своими волнениями: Оливер вечно занят и слишком рассеян, когда речь идет о чем-то, помимо «Литтонс»; леди Бекенхем и Селия считают, что в восемь лет мальчика следует отдать в начальную школу — это в той же степени неизбежно, как смена молочных зубов на постоянные и коротких штанов на длинные, — а там видно будет. Что касается Дороти, то она с удовольствием сидела бы с Джеем дома и даже делала за него уроки аж до восемнадцати лет. Больше у ММ никого не было.
Уважаемая мисс Литтон!
Я получил большое удовольствие от нашей с Вами встречи за чаем и хочу также от всего сердца поблагодарить Вас за книгу, которую вы мне прислали. Это действительно замечательное произведение, и, кроме того, в первом издании, а их уже было семь, что делает книгу особенной ценной. Вы были так добры и великодушны.
Я очень надеюсь, что в Ваш следующий приезд в Лондон на ежемесячное заседание издательского совета, о котором Вы упоминали, Вы позволите мне снова угостить Вас чаем. С нетерпением жду от Вас вестей.
Искренне Ваш,
ММ прочла письмо и с улыбкой подумала, как приятно и как просто доставить человеку удовольствие. Этот Робинсон действительно весьма обаятелен. Возможно, он немного скучный — в нем есть что-то от старой девы, — но зато участливый, вдумчивый и очень обходительный. Надо сказать, что в обществе таких людей ей было легче, чем среди блистательной публики, которой старались окружать себя Оливер и Селия. Бесконечная охота Бекенхемов тоже изрядно ей надоела. Нет, лучше уж спокойная, без претензий беседа с Гордоном Робинсоном. ММ принялась размышлять о Джаго и о том, как бы он отнесся к Гордону Робинсону, и тяжело вздохнула. Иногда ей казалось, что она чересчур странная личность.
— Что-то ты сегодня очень рано, — удивился Себастьян. — Еще только десять часов.
— Знаю, знаю. Но у меня встреча в Хэмпстеде, я не смогла отказаться. Я только забежала на Финчли-роуд и подумала, что могла бы на часок заскочить к тебе. И вот я здесь.
— Но меня могло не оказаться дома.
— Себастьян! Когда это ты в такую рань выходил из дома?
Он действительно вставал очень поздно, что для человека такой неуемной энергии казалось странным.
— Ну что, тогда поднимемся наверх?
Они лихорадочно целовались в холле. Он немного отстранился, вытянув руки, чтобы разглядеть ее. На Селии было темно-розовое креповое платье с новомодной, сильно укороченной юбкой до середины икры и приспущенной линией талии. Темные волосы скрывала кремовая соломенная шляпка с узкими полями.
— Даже жаль тебя раздевать — ты так хороша во всем этом.
— Я не буду раздеваться. Разве только сниму шляпу. У меня нет времени. Просто хотелось увидеть тебя, Себастьян, прикоснуться к тебе, услышать. Больше ничего.
— О господи! Дорогая моя! Ты меня заставляешь… в общем, волноваться. Тогда пойдем на кухню, я приготовлю тебе чашку чая. — Она прошла за Себастьяном, села на один из деревянных стульев, молча наблюдая за ним. — Как же все-таки я тебя люблю, — отрывисто сказал он, — очень-очень.
— Знаю, что любишь. Знаю, Себастьян.
— И от этого понемногу становлюсь несчастным.
— Не говори так. Какой тогда во всем этом смысл, если мы будем несчастны, — сказала Селия, подумав о маме.
— Да никакого. И если мужчина влюблен, он способен выдержать гораздо больше, чем в иное время.
— Очень глубокомысленное замечание.
— Но, боюсь, не слишком оригинальное. Что-то подобное писал Ницше. Но что бы там ни было, ты здесь. Ваш чай, мадам. Мне нужно еще кое-что тебе сообщить.
— Что?
— Я рассказал о тебе Миллисент.
— Ты… что? — Она в ужасе уставилась на него.
— Да. Ну, не совсем о тебе, конечно, это было бы неумно, а для тебя даже опасно. О том, что у меня есть женщина. Признался ей в прошлые выходные. Я дальше так не могу: женат на ней, люблю тебя, притворяюсь…
— Но, Себастьян, это… — Селия помедлила. — Это же так жестоко. Зачем ей говорить, если ее все устраивает? Ты ведь сам убеждал меня, что у нас нет будущего…
— О, ее это не очень волнует. Она довольно спокойно отнеслась к этому. Мы теперь редко видимся, но ей нравится статус жены известного человека. То, что мы не вместе, для нее даже лучше. Такое положение отвечает ее довольно романтическому складу ума. Выяснилось также, что у нее есть воздыхатель. Во всяком случае, в будущем мне больше не придется сопровождать ее на охотничьих балах.
— О… — только и сказала Селия.
Она не сводила с Себастьяна глаз, ловила каждое его слово и завидовала его стремительному, легкому выходу из брака.
— Но, — продолжал он, садясь за стол напротив нее, беря ее за руку и пристально глядя ей в глаза, — какова бы ни была ее реакция, я все равно во всем ей признался бы. Я слишком люблю тебя, чтобы ничего не менять, каждые выходные ездить туда и притворяться. Это невыносимо. Конечно, Миллисент по-прежнему дорога мне, и я ей кое-чем обязан. Я буду следить за тем, чтобы у нее все было в порядке. Но продолжать жить с ней не могу. Даже два дня в неделю. Это плохо и для нее, и для меня. И для тебя.
— Себастьян… — В голосе Селии послышались горечь и сожаление. — Себастьян, ты же знаешь…
— Да, я знаю. Конечно знаю. Но теперь я, по крайней мере, всецело твой. Даже если ты не можешь быть полностью моей. Мне так… как-то легче. Словно я дал выход эмоциям.
— О! — снова повторила Селия.
Она бездумно смотрела на свои руки, теребя кольца. Что она могла сказать ему? Конечно, ей было приятно, что ради нее, ради какого-то туманного, почти безнадежного будущего Себастьян готов был расстаться с женой, пусть даже он уже и не любил ее. Селия тоже уже не любила Оливера — или любила? — однако разрыв всех уз по-прежнему страшно пугал ее. Хорошо, что у Себастьяна и Миллисент не было детей, но ведь брак держится не только на детях: их связывали воспоминания, былая близость, надежды, опасения, смех, друзья, они пережили вместе горе и радост