— Но зато она была красивой. Царицей красоты.
— Халил, не крутите, пожалуйста, и отвечайте мне по существу. Я жду имена настоящих цариц, — нарочито строго произнесла девушка.
— Железная леди Тэтчер, премьер-министр Англии.
— А вы не торопитесь, история ее еще не признала.
— Грузинская царица Тамара, — обрадованно выкрикнул Халил.
— Это другое дело. Я вам еще раз помогу. Английская королева Елизавета, русская императрица Екатерина Вторая, Индира Ганди из Индии. Вот видите, сколько мир знал великих правительниц. Человечество вообще возвращается к матриархату.
Халил рассмеялся.
— На космической скорости движемся прямо к матриархату, без промежуточных пересадок.
— Да, именно к матриархату. Когда женщины правили обществом, то на земле был мир и спокойствие. А когда отдали власть в ваши руки, что же получилось, одни войны да разрушения. Хватит вам править…
— Я вспомнил, мы упустили еще одну правительницу, — вдруг живо воскликнул Халил, а сам озорно улыбнулся.
— Кого, кого именно? — насторожилась Раббия.
— Выдающуюся правительницу мира, основоположницу неоматриархата Раббию Первую.
Они безудержно смеялись, хлопали в ладоши, припадали к камню и не заметили, как оказались в объятиях друг друга. Но это было только мгновение. Молодые люди тут же смолкли и тихонько отодвинулись на почтительное расстояние.
Первым заговорил Халил.
— Раббия, мне надо завтра рано вставать.
— А что так? — тихо спросила она.
— Предстоит обследовать будущую трассу канала недалеко от кишлака Томчи.
— Ой! Не на тропу ли кобры вы собираетесь? — с беспокойством спросила девушка.
— Не знаю, так ли это место зовется, но слышал, что, якобы оно заколдовано. Чепуха, конечно.
— Что вы, что вы, не говорите, пожалуйста, так, — не на шутку заволновалась Раббия. — Вы не знаете этой истории, поэтому так говорите.
— Да, я действительно ничего не слышал в подробностях. Только знаю, что там происходят оползни, как только люди собираются провести канал.
— Я вас заклинаю, не ходите туда, пожалуйста, очень прошу!
Халил ощутил в себе легкое беспокойство.
— Что же там такое, расскажите. Может, тогда и не пойду. — Ему показалось, что Раббия трясется от страха. Он почувствовал, как она незаметно приблизилась к нему. И положил свою ладонь на руку девушки. Она, тяжело вздохнув, успокоилась.
— Было это давно, Халил, еще до революции. На этом месте, где мы сейчас с вами сидим, было поселение, и называлось оно Коккишлак. После тех событий, о которых я вам расскажу, этот кишлак перенесли на новое место, туда, где сейчас центральная усадьба совхоза. Коккишлак, говорят, был большой — до пятисот дворов. Он служил перевалочной базой для всех контрабандных товаров, которые шли в Россию из Афганистана, Персии и Индии. Здесь купцы «черных» товаров делали привал, меняли лошадей и по тропе через горный перевал уходили на Самарканд, до кишлака Кара-тепа.
— А я-то думал, что Коккишлак — глухомань! — с удивлением произнес юноша.
— Так вот, жили здесь два богатых человека. Одни говорят, что разбогатели они за счет того, что имели много овец, другие называли их грабителями с большой дороги. Якобы они захватили караван с золотом… Только вознамерились эти люди прославить себя. Сначала оба совершили хадж в Мекку к святым местам, а затем, вернувшись, решили построить мечеть. Одного из этих людей, что был побогаче, звали Тилля-ходжи, второго — Исмаил-ходжи.
Исмаил-ходжи был по натуре добрый и приветливый человек, и люди в округе его уважали. А Тилля-ходжи слыл жадным и жестоким. И поэтому, когда решался вопрос, кому строить мечеть, старейшины кишлака решили: кто больше соберет строителей, тому и отдать предпочтение.
Тилля-ходжи, он же был жадный, поставил котел для плова на сорок человек, а Исмаил-ходжи — на двести. Вот и повалили люди к нему.
Двести баранов и сорок быков зарезал Исмаил-ходжи, пока строили мечеть. И первый молебен отслужили в новом храме за его здравие. Тилля-ходжи, говорят, места себе не находил от зависти. И поклялся такое сделать, что его будут помнить долго…
Раббия рассказывала неторопливо, словно умудренная жизнью старушка.
— Эту историю еще в детстве мне покойная моя мама поведала, — сказала Раббия, голос ее дрогнул.
Камень за день вобрал в себя много тепла и теперь щедро отдавал его молодым людям. На небе дружно высыпали звезды. Голосистый сверчок начал свою ночную песню.
— Может быть, вам все это неинтересно?
— Что вы, что вы, Раббия, я забыл все на свете, слушая вас! Пожалуйста, рассказывайте, что было дальше.
— Исмаил-ходжи после официального открытия мечети и молитвенной церемонии в его честь в тот же вечер велел сварить огромный казан плова — для простых людей, а именитых гостей пригласил к себе в дом. Среди приглашенных был и Тилля-ходжи, которого в народе за его черные дела прозвали Кара-ходжи. Уходя из гостей, Тилля-ходжи подпустил в спальную комнату Исмаила-ходжи огромных размеров индийскую кобру.
На другой день вся долина Кокдарьи оплакивала смерть доброго человека. Но Кара-ходжи на этом не успокоился. Он собрал людей и дал указание отвести русло реки Кокдарьи за мечеть с обратной стороны, чтобы таким образом храм оказался на противоположной стороне реки, у его дома, а не у дома Исмаила-ходжи.
Кое-кто воспротивился и отказался участвовать в таком злодеянии. Но Кара-ходжи добился своего, так как почти все беднейшие жители кишлака были его должниками и зависели от него.
Русло реки перенесли в обход мечети. И в день окончания этих работ Кара-ходжи заставил имам-хатиба[9] отслужить в его честь молебен. Собрался народ по этому случаю и увидел на пригорке красивую женщину с обнаженной головой, без паранджи. То стояла молодая жена покойного Исмаила-ходжи.
Голос сверху ей подсказал: «Иди и не допусти посрамления твоего мужа и святого храма».
«А что я для этого должна сделать?» — тихо спросила она у невидимого советчика.
«Уведи за собой в долину обидчика».
Кара-ходжи давно был наслышан о красоте молодой жены соперника, а когда увидел ее воочию, был поражен ее стройной фигурой, беломраморным лицом, изящными пальцами рук, тонкой и длинной, как у лебедя, шеей.
«Вот тебе лошадь — садись и скачи», — подсказал ей все тот же голос. И молодая женщина тут же увидела около себя красивого белого скакуна под седлом. Она мигом вскочила в седло и на глазах изумленной толпы вихрем понеслась по горной тропе за кишлак.
«Что же ты медлишь? Догони ее, она твоя», — прозвенело в голове у Кара-ходжи. И рядом с ним оказался жгуче-черной масти скакун, но только без седла.
Кара-ходжи был лихим наездником и решил, что в один миг настигнет белую лошадь и завладеет женой Исмаила-ходжи, так же, как завладел и его мечетью.
— Вперед! — выкрикнул он и ударил скакуна камчой. Конь стремглав помчался по той же тропе.
А люди, что стояли у мечети, долго еще слышали стук копыт.
Обратно наездников так и не дождались.
За много километров от кишлака, куда ты собираешься идти, Халил, белая лошадь от усталости упала. Кара-ходжи на черном скакуне хотел подхватить свою добычу.
Но голос подсказал красавице: «Если хочешь свободы — лети». Кара-ходжи уже тянул к ней свои хищные руки, когда молодая женщина превратилась вдруг в дикого голубя и взмыла вверх. Покружив над черным скакуном и его всадником, опустилась на вершину скалы.
«Если хочешь завладеть горлицей, то превратись в кобру, и тогда она твоя», — сказал Кара-ходжи голос. Тот согласно закивал и тут же превратился в шипящую кобру. Змея, быстро скользя по земле, направилась к скале, где сидела горлица…
В ту же ночь горный селевой поток смыл на своем пути тот участок русла реки, который был засыпан по приказу Кара-ходжи, и с тех пор вода обходит мечеть справа и слева. Жители Коккишлака прокляли это место и перебрались ниже в долину, вновь застроились.
Раббия смолкла, о чем-то думая, а затем как-то очень печально продолжила:
— Горлица улетела, а кобра до сих пор ищет ее в тех местах. И горе тому, кто осмелится там появиться — кобра настигнет его…
Девушка тихонько всхлипнула.
— Это же легенда, Раббия, не надо принимать ее так близко к сердцу, — попытался успокоить девушку Халил.
— И вовсе это не легенда. Десять лет назад, когда я была еще совсем маленькая, по этой тропе пошла моя мама. И мы ее похоронили. Ее укусила кобра. — Раббия разрыдалась.
Халил принялся ее успокаивать. И тут они услышали стук копыт и мужские голоса. Шариф-бобо возвращался не один. Рядом с ним кто-то ехал на коне или муле. По голосу похоже было — Хусаинов.
Раббия схватила Халила за руку и прошептала:
— Уходите, дедушка увидит нас вместе, рассердится.
На другой день Халил и Сумароков, навьючив лошадей инструментами, палатками, провизией и всем необходимым, взяв с собой двух местных жителей, которые были зачислены в экспедицию сезонными рабочими, ушли к оползням.
Что скажут аксакалы
В долине Кокдарьи поселилось беспокойство — с тех самых пор, как сюда пришла экспедиция Баскакова. Люди ходили из кишлака в кишлак, из дома в дом, судили, рядили — что же будет дальше. Подходило к концу житье-бытье вдали от больших дорог, от большого мира — придется переезжать вниз, на центральную усадьбу совхоза или в Чашму на новый массив. Экспедиция ускорила то, что началось уже давно: большая часть кишлаков к тому времени уже опустела наполовину, а то и более. Население уходило вниз, в долину, особенно молодежь. Там электричество, хорошие дороги, можно пользоваться телевизором, можно иметь свою машину. Можно жить, как все на белом свете, а не как прежде: выпадет снег — и на шесть месяцев остаешься без кино и газет. Вот почему от многих кишлаков Кокдарьи остались только названия. Во всей зоне затопления — большой естественной чаше, взятой в плотное кольцо гор, — проживало теперь не более ста семей.