— Я еще не все купила, — отрезала Женька, не глядя на него, — и Марина пока не выбрала…
Он сжал ее подбородок, заставил посмотреть ему в глаза, и Женя осеклась на полуслове.
— Я сказал, поехали домой, — повторил Илья, не повышая голоса, хотя очень тянуло гаркнуть на всю Москву.
Она не поняла, что случилось. Просто стало очевидно, что ослушаться его нельзя. Темный взгляд не сулил ничего хорошего, но и угрозы в нем не было, только мрачная уверенность в собственном превосходстве.
Никому она не позволяла командовать собой.
А он и не спрашивал ее позволения.
Надо было уносить ноги. Это следовало сделать еще в салоне красоты. Нет, еще раньше — пару дней назад, когда ей вздумалось, что здесь она будет в безопасности.
Остолопка!
По мере того, как они приближались к дому, паника стремительно нарастала. Женька готова была выпрыгнуть из машины на ходу, лишь бы никогда не встречаться больше с глазами, в которых бушует чужая, неизведанная галактика.
Ей не справиться с этим.
Его мир никогда не станет ее.
Он просто будет править, достаточно одного взгляда, чтобы законы, привычки, пристрастия Женькиной вселенной раз и навсегда забылись, посторонившись перед устоями его святейшества.
Черт, как же глупо!
Как она могла так вляпаться?!
Вдруг Женя почувствовала его пальцы на своей ладони и судорожно вздохнула, вскинув взгляд на любимое лицо. Его профиль был невозмутим, Илья внимательно смотрел на дорогу.
«Ну вот, так и будет всегда. Вернее, так будет еще немного, пока ты ему совсем не наскучишь».
Значит, остается ждать, когда прозвучит приговор?
А если все-таки сбежать? Вернее, удалиться с достоинством, сохранив остатки гордости и держа королевскую осанку. Иначе через некоторое время придется уползать в нору зализывать раны, и никакого к лешему достоинства не останется.
Это был самый отвратительный вечер из всевозможных отвратительных вечеров.
За всю дорогу она произнесла три фразы: «Не хочется!», когда он ей и Маринке предложил перекусить где-нибудь. «Мне все равно!», когда он вежливо осведомился, устраивает ли ее радио, которое он настроил. И еще что-то вроде «пошел к черту», произнесенное разъяренным шепотом, когда он накрыл ладонью ее пальцы.
Ему удалось перехватить ее во дворе, выждав, пока Маринка скроется в доме.
— Ты можешь толком сказать, что случилось? — стараясь изъясняться спокойно, выпалил Илья.
— Ничего. Просто не трогай меня.
— С каких пор тебе это не нравится?
Она с силой отпихнула его, едва не впечатав спиной в сосну, и, прихрамывая, бросилась бежать. Илье понадобилось несколько минут, чтобы отдышаться и понять, что жизнь его кончена.
Оставшийся вечер он следил за ней мрачным взглядом, уже не предпринимая попыток остаться наедине. И каждый раз он видел в зеленых глазах только усталость.
И пронеслось в голове отчаянное: «Быть может, правда, раздражаю?!»
Тогда все.
Он чувствовал себя псом, которого поначалу любили и баловали, а потом посадили на цепь и забыли о его существовании. Сколько угодно он мог бы доказывать свою преданность, бдительно кидаясь на прохожих, подавать тапочки, любовно заглядывать в глаза, сдержанно выть на луну, стараясь не побеспокоить хозяйский сон. До него никому не было дела.
Черт возьми, и пугало не только это!
Собственная уязвимость, когда он смотрел на Женьку, когда просто думал о ней, страшила еще больше. Это было совсем незнакомое чувство, смутное, но очень болезненное, и Илья понятия не имел, что оно значило, и что с ним делать.
Как хорошо, что я не влюблен, хмуро думал он, встречаясь с изможденным крыжовенным взглядом.
Иначе вообще труба.
Уснуть ему не удалось. Быть может, оттого, что в нескольких метрах, в соседней комнате, жила ее бессонница. Несколько раз он решительно поднимался, выходил в коридор и застывал перед дверью, за которой его не ждали. Он был уверен, что она не спит. И больше всего на свете ему хотелось войти, во что бы то ни стало добиться от нее объяснений или без всяких разговоров схватить в охапку, зацеловать обиженные губы, горькие складки у рта, печальный подбородок, лоб в усталых морщинах.
Но он не мог.
Тот самый страх держал его на месте лучше любой цепи. «Оставь все, как есть. Отступи. Уйди в тень и смирись. Через пару дней она исчезнет из твоей жизни, и все встанет на свои места. А независимость, которую ты так ценишь, останется с тобой».
Он стоял у двери, и кулаки сжимались сами собой от бессильной ярости.
Он знал, что поступает правильно, она первой пошла на попятную, и самым верным, единственно верным решением было подыграть ей, легко улыбнуться, пожалеть с умеренной грустью, что «все так быстро закончилось!»
Закончилось, не начавшись толком.
Это начало никуда бы не привело, успокаивающе прошелестело в голове.
Ну да, все правильно, глупо надеяться на чудо. Даже пытаться не стоит.
Глубоко, под сердцем что-то саднило, тихо постанывая, и от этого стона всего его лихорадило. Будто бы он оставил друга в беде, на верную гибель. Будто бы предал самого себя. Будто бы прошел мимо голубя с подбитым крылом, близко прошел, так что увидел в маленьких глазах беспомощность и смиренную вселенскую тоску.
Хлесткая энергия подрагивала на кончиках пальцев, билась в горле, барабанила в виски, и стоять на месте было невозможно, и идти было некуда.
Илья спустился в кабинет, толком не зная, чем может помочь работа. Но надо было что-то делать, а лучше всего в этой жизни он делал свою работу. Он включил светильник и достал папки. Разложив бумаги, открыл окно в предрассветный июнь, и целую вечность бездумно перебирал страницы, и его тяжелые вздохи сливались с шепотом ветра, с дыханием сосен, с угрюмым ворчанием неба на горизонте.
Будет дождь, подумалось равнодушно.
Будет дождь, и деревья согнутся от влаги, Данька станет измерять глубину луж во дворе, мама будет ворчать, а бабушка испечет плюшки со сметаной. Нет ничего лучше, чем пить чай с плюшками у камина, когда за окном идет дождь, так она говорит.
А потом распахнутся шторы облаков, и солнце выставит наружу алые бока и оботрет листву, и смахнет капли с крыш.
Всему свое время — и прослезившемуся небу, и солнечным улыбкам.
Только времени для чудес не хватает.
Что ж, ему грех жаловаться, волшебные превращения и сказочные герои были в его детстве. Тогда все казалось диковинным, и беспричинная радость не покидала душу ни на секунду.
Чего это он вспомнил о детстве? Только старикам дозволительны путешествия в такое далекое прошлое. А ему надо думать о настоящем.
Прочитать все-таки бумаги, прикинуть план действий, составить речь, просчитать ходы соперников. Это всегда было увлекательно. Теперь приходилось заставлять себя, словно на экзаменах, когда нужно прочитать тысячу и одну скучную лекцию и мысленно повторять: «А что? Очень даже интересно!»
Солнце уже вымазало верхушки сосен перламутром, когда вдруг в кабинет кто-то робко постучался.
Илья сдвинул очки на нос и несколько секунд пялился на дверь в глубокой прострации.
— Я войду? — заглянула Женька, — я на минутку, не буду тебе мешать, — слегка продвинулась она.
На ней был привычный уже халат, из-под которого торчало нечто кружавчатое, розовое.
— Входи, чего там, — разрешил Илья и, стащив очки с носа, принялся сосредоточенно грызть дужку.
Розовые кружева напомнили о том, что ночь прошла совсем не так, как хотелось.
— Я зашла к тебе, а тебя нет, вот и догадалась, что ты здесь, — зачем-то пояснила Женя.
Он кивнул на диван.
— Присаживайся.
— Спасибо. Мне надо с тобой поговорить.
— Говори, — Илья пожал плечами.
— Извини, что я нагрубила тебя сегодня вечером.
— Вчера, — поправил он.
— Что?
— Это было вчера. Я не понял, ты хочешь попросить прощения, потому что была груба или потому что врала?
Она старательно отводила взгляд. Черт возьми, он не может разговаривать с человеком, когда тот не смотрит ему в глаза!
Поэтому Илья встал, придвинулся к ней вплотную и взял ее лицо в ладони.
— Посмотри на меня.
— Я смотрю, — быстро проговорила она и снова покосилась в сторону, — о чем это я тебе соврала?
— Ты сказала, что я тебя раздражаю. И еще тебе не нравятся мои прикосновения. Кто ты после этого, если не маленькая лгунья?!
Он произнес это с таким бешенством, что ее передернуло от страха. Но смолчать в ответ она не могла. Вырвавшись, Женька забилась в угол дивана и бросила оттуда:
— Ты сам лжец!
— Я не врал тебе ни единого раза!
— Ты просто умалчивал правду, — скривилась она. Илья потер виски и опустился на другой край дивана.
— Какую правду?
— Не важно. Теперь не важно. Все равно бы у нас ничего не получилось, — вырвалось у нее.
Она не знала, зачем пришла к нему, зачем не спала всю ночь, зачем сейчас не смотрит на него и говорит глупости, в глубине души все еще надеясь, что он бросится разубеждать ее, поклянется в вечной любви, и тогда все станет ясно и понятно.
Но так бывает только в детстве. Там, где черное и белое не имеют никаких оттенков, там, где радость и горе взахлеб, без оговорок, а будущее четко определено и носит название «прекрасное далеко».
Каких гарантий она ждала? Какие слова жаждала услышать?
Да никаких, вот в чем парадокс.
Больше всего на свете ей хотелось уткнуться лицом в его ладони и задохнуться от счастья. Навсегда или на мгновение не имело значения.
Тогда почему в голове мутится от слез, и сомнения рвут душу в клочья?!
Женька встала и высунулась из окна, жадно заглатывая утренний, прохладный воздух.
— Наверное, будет дождь.
— Может, еще и не будет, — торопливо сказал Илья.
Так и подмывало спросить, с чего она решила, что у них не получится и что конкретно не получится.
Нельзя. Слишком опасно. Он давненько не вел таких разговоров, если точнее, — никогда, — и был совершенно неподготовлен к ним. Безоружный, уязвимый, — разве он мог себе это позволить?!