– Вот еще! Ходить за ним и унижаться, выспрашивая, почему он тебя кинул? – сказала Кристина.
– Почему ходить? Желание знать правду, понимать обстоятельства – это не унижение, а нормальное человеческое право. И ничего общего с унижением оно не имеет. Говоря, что ты имеешь право знать, ты демонстрируешь свою значимость в отношениях, а не принижаешь ее.
– А если он не ответит? – уточнила Ирина.
– Может и не ответить, но тогда это определенным образом характеризует именно его: что он не уважает отношения, не ценит чувства, верит словам первого встречного. Тогда вопрос нужно задать уже себе: достоин ли тебя такой человек?
– Он перестал меня уважать после того, как ему что-то рассказала Ева. Я и хочу выяснить, что именно она сказала, и объяснить, что я ничего такого не делала.
Вита слушала диалог Анны и Ирины и думала о том, что она на самом деле ни разу не пыталась в классе опровергнуть слова Пчелина. Он оговорил ее, а Вита просто стала молча терпеть бойкот. Она почему-то считала, что попытка объясниться будет воспринята как унижение и оправдание. Как будто Вита будет извиняться перед всеми. Но сейчас ей вдруг стало ясно, что молчать – неправильно. И что она учится в этом классе наравне со всеми, Пчелин не лучше ее, что бы он там ни говорил, и она имеет право рассказать свою версию событий.
– Ирина, важно то, как чувствуешь себя ты. Если мысли о том, что случилось с Димой и почему он отвернулся, не дают тебе покоя, то позаботься о себе и спроси у него. Ты имеешь право задавать любые вопросы и прояснять ситуацию, которая касается тебя напрямую.
– А если он не ответит?
– Такое может быть, да. Но не в твоих силах заставить его.
– Но я хочу знать!
– Я понимаю, Ирина, и полностью тебя поддерживаю в желании спросить у Димы, что случилось, но ты должна помнить, что мы не на все можем влиять. Если ты не сможешь узнать причину, по которой он тебя предал, что тогда?
– Я не смогу объясниться.
– Отчего же? Тебе ничто не мешает объясниться, даже если ты не знаешь причин. В ваших силах, ребята, отвечать именно за свои поступки, принимать ответственность за свои решения. В том числе выяснить то, что вам непонятно, или извиниться, если вы чувствуете свою вину. Но вы никак не можете ни нести ответственность за действия другого, ни влиять на чужие чувства, мысли и поступки, и здесь очень важно научиться принимать и отпускать то, что находится вне вашего контроля, – без сожаления и чувства вины, что вы что-то не доделали.
– Я понимаю, наверное, о чем вы. Это очень сложно.
Встреча закончилась, ребята стали выходить из зала, а Вита подошла к Ирине:
– Сочувствую тебе… Меня зовут Вита.
Девочки вместе вышли и пошли домой.
История 26. Вита и Ирина. Цыгане
Девочки шли на автобусную остановку – оказалось, что им в одну сторону. Пока они обсуждали школу, бойкоты и схожие ощущения, за ними увязалась женщина в цветастой одежде с мальчонкой лет пяти. Они сначала шли рядом, затем стали окликать девочек, и если Ирина шла, не поворачивая головы, то Вита периодически оглядывалась и отзывалась на слова женщины. В темноте зимнего вечера, в снегопаде и под желтым светом фонарей Вита не сразу разглядела в женщине и ребенке попрошаек. Вите было жаль мальчика, она вспомнила Серёжку, и сердце сжалось: бедный мальчишка, вынужден таскаться с мамой и побираться, когда мог бы сидеть дома в тепле и играть в игрушки. Но лишних денег у Виты не было.
– Дай на хлеб, а я погадаю. Судьба у тебя тяжелая. Предательство у тебя было, любовь ненастоящая, ты веришь, а тебя обманывают.
Вита на словах «предательство» остановилась. Женщина уже приготовила длинную речь, но Ирина, крикнув ей: «А ну пошла отсюда, мы ничего тебе не дадим. Отвали, поняла!» – схватила Виту за рукав и потащила дальше.
Вита не ожидала такого отпора от Ирины и уставилась на нее.
– Что смотришь? Без трусов останешься, последние деньги на проезд заберут, все твои драгоценные вещи снимут. У тебя их, конечно, не много, – Ирина тут засмеялась, – но и те, наверное, жалко будет профукать?
– Да что она сделает? Мне мальчика жалко.
– Их с раннего возраста приучают воровать и побираться, он к тебе вряд ли сочувствием проникнется.
– Откуда ты знаешь?
– Ой, есть опыт, – засмеялась Ирина. – Мне было тринадцать лет, я поехала записываться на курсы по танцам. К нам как раз приехали родственники из Сибири, и я взяла тетю с собой – по пути она хотела куда-то заехать, не помню уже. И вот подъехала электричка, двери в вагон открылись, и большой поток людей хлынул внутрь. Тетя моя, надо сказать, не из робкого десятка и, несмотря на первый визит к нам в город, отлично ориентировалась в давке; она хватает меня (хрупкую девочку) за руку и тащит в вагон, дабы мы с ней не потерялись. Но я боковым зрением замечаю, будто над моей сумкой пролетел шарф или платок. Отдергиваю тетю назад, она остается со мной на платформе, и я рассказываю, что увидела; заглядываю в сумку, а кошелька там как не бывало, а с ним и всех денег, предназначенных для курсов. Недолго думая, тетя идет туда, где сидят два мальчонки, хватает одного из них за ухо и тянет ко мне. Тут же из различных щелей к нам сбежались цыганки и начали кричать. Но тетя стояла на своем. Она громогласно произнесла на всю станцию: «Я оторву этому мальчишке ухо, если вы не вернете девочке кошелек!» Цыганки еще немного покричали, но кошелек мне вернули. Эта история с хорошим завершением, так как я была не одна, а в компании моей боевой тети.
– Ничего себе! Как она догадалась?
– Она сказала, что у них на улицах тоже ходили цыганки, причем много, пришлось учиться жесткому отпору, чтобы не ходить голой и безденежной, потому что порой они налетали целой гурьбой, успевали срезать цепочки, снять часы, кольца, карманы резали… Но эта история не одна. Годом позже я ехала с тех же танцев, кстати. Точнее, стояла на платформе в ожидании электрички. Так быстрее было, чем на автобусе ехать. Я была одна. Друзья, с которыми мы обычно вместе ездили домой, не поехали. Подходит ко мне цыганка и каким-то властным голосом заявляет, что будет мне гадать. Подробностей не помню и даже не помню, пыталась ли я сопротивляться, но она начинает мне гадать. И для этого надо дать ей денежку. Я думаю: ну ладно, дам ей немного, я ж не совсем ку-ку, соображаю. Даю ей сто рублей, она их как-то свернула и говорит: «Надо теперь крупнее денежку, завернуть одну в другую. Не бойся, я тебе их верну». Я верю (дура ведь, да?) и даю еще пятьсот рублей. Она их заворачивает и начинает снова петь песню о еще одной купюре. Тут я уже понимаю, что это походит на наглость, так как на тот момент по роковой случайности у меня в кошельке было около трех тысяч рублей разными купюрами. И я отказываюсь. Но эта цыганка, продолжая говорить о гадании и о чем-то еще, просто внаглую сама залазит ко мне в кошелек и вытаскивает оттуда мои деньги, еще полторы тысячи (пятьсот рублей и тысячу, может, и больше взяла, не помню, – она же следовала логике увеличения достоинства купюр). Быстро, ловко и с явным опытом шаря в моем кошельке, цыганка продолжает вещать о гадании и о том, что все мне вернется. Я некоторое время простояла в ступоре от такой наглости. Недолго – чтобы она закончила свою речь и ушла, – но достаточно, чтобы позволить ей вытащить эти деньги и похозяйничать в моем кошельке. Моя реакция и сопротивление заключались в том, чтобы потребовать деньги назад. Конечно, сначала тихо, потом я кричала. А цыганка уже с чувством видимого удовлетворения и выполненного долга уходила на край платформы.
Из всех людей только один мужчина попытался заступиться за меня, потребовав у цыганки «вернуть девочке деньги». Но тут, по классике жанра, изо всех щелей сбежались другие цыганки и насели на мужчину с криками. И он ретировался. Я уехала без денег, которые должна была отдать в тот день родителям, со слезами на глазах, с чувством опустошенности, да к тому же еще и с этой сворой в одном вагоне….
– Блин, меня бы мама прибила, и они с папой припоминали бы мне эту историю до конца моих дней.
– Ну, у меня обошлось, мама как-то посочувствовала, поняла. Но мне и самой тогда было так противно, что я с тех пор их просто ни на шаг к себе не подпускаю, потому что помню, как она меня своими заговорами в ступор ввела. Это просто гипноз какой-то. Стоит остановиться и заговорить – уйдешь с пустыми карманами и без кошелька.
Родители мне тогда объяснили, что важно в целом быть бдительной. Дело не в цыганах, знаешь ли, они же не все такие, а конкретная группа… Есть люди, которые ищут, кого бы облапошить.
Вита молчала.
– У тебя строгие родители?
– Наверное, да, а папа – вообще капец, убить может, мне кажется. Даже мама от него скрывает какие-то вещи, потому что знает: если он разойдется, то всем будет плохо.
– У меня дядя такой, муж маминой сестры. Сейчас, извини, звонит кто-то.
Алло, мам? Да, я иду с группы. Мы тут с девочкой одной идем, ее Вита зовут, она тоже в группу ходит. Да, все хорошо, мы уже автобус ждем.
Мама. Она постоянно звонит мне по сто раз на дню, – Ирина улыбнулась и немного закатила глаза. – Так вот. Мой дядя такой, но они живут далеко, я только иногда слышу истории про него. Но я не знаю, как бы я жила, если бы у меня был такой папа. Я так часто косячу, мне кажется, мне прощают все время. Но я думаю, это потому, что за несколько лет до меня у мамы должен был быть ребенок, типа мой брат, но он умер в младенчестве. Там, что ли, болезнь какая-то, я всего не знаю, а мама не распространяется на эту тему. Она меня никогда не ругает, но часто задалбливает всякими звонками, СМС, беспокойством и т. п.
– Сочувствую про брата.
– Да я его не знала, я как-то не переживаю на эту тему.
– А у тебя родители знают, что ты ходишь в группу?
– Да, я маме рассказываю все. Почти, – Ирина снова улыбнулась.
С ней было как-то легко, хотя последние слова Ирины вызвали у Виты небольшой укол зависти, правда, ненадолго. Вита не представляла, каково это – иметь такие отношения с мамой, поэтому чувство очень быстро прошло и сменилось интересом. Девочки сели в автобус и продолжили болтать.