При виде этого зрелища у меня как-то противно зачесалась собственная спина, и я бочком-бочком двинулся к вороному, отнюдь не собираясь вмешиваться в воспитательный процесс. Словом, как ни удивительно, но первым признал своего «старого знакомого» не я, а Тимоха.
– Коню хлебца, а мне б винца, – окликнул он, усиленно кривя губы в слабом подобии усмешки. – Однова недопили, так ныне б в самый раз.
– Счас я кваску изопью и тебе винца поднесу, – угрожающе прорычал мокрый от пота Герасим и вышел.
Но и тогда, честно говоря, я еще не опознал связанного, тем более что Серьга был без серьги – мочка левого уха уныло свисала книзу, разорванная чуть ли не пополам и вся в запекшейся крови. Не иначе как при поимке серьгу попросту вырвали с мясом. Потому я и не понял его намека – просто мне стало его жалко.
Когда на собственной шкуре испытаешь все прелести пенитенциарной системы русского Средневековья, то начинаешь относиться несколько иначе к тем, кого беспощадно карали тамошние судебные органы. Именно потому я подал связанному воды, помог напиться, а потом, ближе к вечеру, еще раз заглянул в холодную подклеть, ставшую для него импровизированным острогом. К тому времени я уже выяснил, что парень наказан не за воровство, грабеж или убийство, а за очередной побег – воля ему не светила, так что он, как в песне, решил добиться ее собственной рукой, точнее, ногами.
Тимоха лежал на охапке соломы и поминутно облизывал губы – то ли ему специально не принесли воды, то ли попросту забыли это сделать, а обратиться с просьбой к тюремщикам-сторожам парню, как я понял, не позволяла гордость, вот он и мучился.
Вообще-то вмешиваться в чужие дела нехорошо. Хлопец поначалу был в половниках[20], затем решил жениться и занял деньги, став закупом. Невеста через два месяца утонула. Серьга простодушно отдал все три с половиной рубля дворскому, но без свидетелей, что позволило тому нахально отказаться – не вернул тот денег, и точка. Возмущенный такой явной несправедливостью Тимоха набил морду лукавому мужику и ударился в бега. В наказание он стал обельным холопом[21]. Потом последовал еще один побег, за ним третий, четвертый… Этот был шестым по счету.
Согласен, что не мне вносить поправки в современные понятия о правосудии и прочем, но я и сам люблю свободу, так что парень чем-то мне сразу понравился. Возможно, своей непримиримостью и каким-то лихим азартом. К тому же кого-то он мне напоминал, поэтому после минутного колебания я, успокаивая себя мыслью, что в конце концов лишь проявляю милосердие, извлек свою неизменную флягу, предусмотрительно прихваченную с собой, и без лишних слов протянул Тимохе. Тот, не чинясь, мигом осушил ее до дна, после чего вежливо поблагодарил. Но на мой вопрос «Кто таков будешь?» он как-то странно отреагировал. С удивлением посмотрев на меня, он осторожно осведомился:
– Ай не признал?
– Голос знакомый, – простодушно ответил я. – Может, и встречались как-то, да в памяти не отложилось. К тому ж ты вон какой чумазый – разве тут признаешь.
По-прежнему удивленно глядя на меня, он осведомился:
– Тогда почто медку поднес?
– Жалко стало, – пожал я плечами.
– Вона как… – протянул он задумчиво. – А я прощения хотел попросить, – тяжело дыша, заметил он, кривя губы в тщетной попытке улыбнуться.
Было видно, что парню хоть и полегчало, но в остальном все равно худо. Да и холодно было в этой сараюшке. Я вроде бы тепло одет, но при виде тощих лохмотьев Тимохи и ветхой дерюги, которой он укрывался, меня охватил озноб. Пришлось вернуться к сторожам и сделать замечание, что из-за их недогляда холоп может замерзнуть, и тогда уже им самим придется отведать плетей за убыток, причиненный Борису Федоровичу. Замечание подействовало – через несколько минут сторожа отыскали одежонку.
– И за что прощения? – позволил я себе вопрос, когда парень с наслаждением укрылся драным и пыльным овчинным тулупом.
– Да за тогдашнее, чтоб ты не серчал, – туманно пояснил он. – Истинный крест, фрязин, не хотел я оного, потому и кафтанец вернул.
Лишь тогда я и пригляделся к нему повнимательнее. Ба-а-а, да это же… Я остановился, припоминая его имя. Кажется, Тимоха. В памяти тут же всплыли уважительные слова Апостола. Разумеется, доверять мнению Андрюхи о человеке нельзя – он практически во всех видел только хорошее, но имелось и вещественное доказательство – возвращенный Серьгой кафтанец, то бишь камуфляжная куртка.
– Вон как… – озадаченно протянул я.
Это коренным образом меняло все дело. Надо было попытаться что-то предпринять, но что? Оптимальный вариант – взять и выкупить – отпадал сразу. Денег я не имел и в ближайшем будущем иметь не буду, а выкупать в долг – навряд ли Годунов пойдет на такое. Организовать побег? Я еще не выжил из ума.
– А бежал зачем? Чем тебя Дон-то манит? – осведомился я.
– А там живут – за обе щеки жуют. Чужого никто не желает, хошь и свово никто ничего не имеет. Власти да страсти никакой – оттого всем счастье и на душе покой.
– Такое лишь в сказках бывает, – вздохнул я. – Нет таких земель на белом свете.
– Ан есть, фрязин, – не уступил он. – Живут там, коль уж по правде тебе надобно, и впрямь ни бедно ни богато, зато у каждого хата, в каждой хате баба брюхата, а подле нее играют ребята. С плетью рядом никто не стоит, над душой не гундит, и работает кажный сам на себя, а потому не зазря…
– Ладно, погляжу, что можно для тебя сделать, – ответил я ему перед уходом, так толком и не решив, чем ему можно помочь.
Получалась чуть ли не «Капитанская дочка». Только я-то не Емельян Пугачев, чтоб в благодарность за заячий тулупчик в виде камуфляжной куртки, к тому же моей собственной, так уж надсаживаться в поисках спасительного выхода для этого парня.
Да и он не Петруша Гринев. Из парня в будущем может получиться невесть что. Например, знаменитый разбойник, который, озлившись на жизнь, станет без разбора грабить и убивать. Вот и получится, что я сотворю добро шиворот-навыворот.
А на следующий день Годунов пригласил меня поохотиться. Честно говоря, особого желания я не испытывал, но отказываться было нельзя, и потому я согласился. Удобные моменты, чтоб заговорить с ним о дальнейшей судьбе Серьги были, но я не знал, с чего начать, опасаясь, что, если поведаю про эпизод с ограблением, Тимохе придется еще хуже и Годунов окончательно поставит на нем крест.
Блуждали мы по лесам целый день, и к вечеру у меня было лишь одно желание – завалиться спать, тем более что охота оказалась не такой уж удачной, как ее описывают в исторических романах. Три зайца да лисица – вот и все трофеи, причем ни одного из них я не мог записать на свой «боевой счет». Самое интересное, что Борис тоже не был большим ее поклонником и затеял ее исключительно для меня, чтоб князь фрязин окончательно не притомился от безделья.
А на следующий день я, зайдя навестить Серьгу, застал его совсем в ином виде. Тимоха беспомощно лежал на животе с задранной рубахой и мокрый с головы до ног. На обнаженной спине не было живого места.
«Опять драли», – понял я.
Услышав шаги он, не поворачивая в мою сторону головы, тяжело дыша, бросил отрывистое, останавливаясь на каждом слове:
– Сказывал же… не слыхать… вам… мово… обещания… Сколь… ни лупцуй… все одно… сбегу…
– На Дон? – уточнил я.
– А куда ж… еще… Знамо… – И умолк, принявшись медленно поворачивать голову в мою сторону.
Давалось ему это с огромным трудом – чувствовалось, что силы у парня на исходе. Однако Тимоха сумел-таки повернуть ее, с минуту щурился, вглядываясь в меня, потом разочарованно присвистнул:
– Так енто… ты… – И, вяло ухмыльнувшись, заметил: – Зря я… хорохорился…
– Так ты что, на самом деле раздумал бежать? – поинтересовался я.
– Кажись… ныне… у меня… одна дорога… на тот свет… – тяжело выдохнул он. – Землица сырая… славно остужает… Осталось уснуть… да не проснуться… Спина токмо… саднит… чуток… – не утерпев, пожаловался он.
Я еще раз поглядел на этот чуток. Узкие оконца, больше похожие на прорези, давали мало света, но мне хватило и скудных лучей закатного солнца, чтобы понять, насколько «скромен» был Тимоха. Из багрово-красного месива кое-где, словно куски сала из кровяной похлебки, торчали белые куски кожи. Это скорее напоминало не порку – убийство.
– За что они тебя так? – сочувственно спросил я.
– Слово… требовали… что… не сбегу, – еле слышно пояснил Тимоха. – А я… смолчал… Ты бы мне… сказку… поведал… каку-нито, – попросил он. – Глядишь… и усну… под ее.
– Навечно, – констатировал я. – Нет у меня таких сказок.
– Как же… нету… А тать… почто хотел… тебя… задавить? Вот и… обсказал бы…
– Когда? – не понял я.
– В амбаре… – напомнил тот.
– А тебе откуда… – начал было я и остановился, поняв, отчего мне показался знакомым голос, который остановил Петряя.
– Что ж ты молчал-то, дурья твоя голова?! – заорал я на Тимоху и метнулся к дверям.
На полпути я резко затормозил, снова кинулся к Серьге, кое-как перетащил его на солому и вновь бросился бежать к Борису Годунову. Искать его было легко. Он, как обычно, перед сном проводил время в играх с сестренкой. Увидев мое встревоженное лицо, он вначале тоже перепугался, но, узнав в чем дело, вздохнул с облегчением:
– Решил, сызнова тати напали, – пояснил он мне. – А Тимоха сам виноват, – отмахнулся Годунов. – Я поутру заглядывал к нему. Мол, слыхал я, слову ты своему не изменяешь, потому, ежели дашь его, что бежать не удумаешь, боле бить не станут. А он в ответ, мол, без воли ему и жить ни к чему. Ну я и повелел…
– Повелел насмерть забить? – уточнил я.
Годунов досадливо поморщился, снял с колена Иринку, что-то ласково прошептал ей на ухо и, легонько подтолкнув, отправил девочку спать. Некоторое время он с улыбкой смотрел ей вслед, потом повернулся ко мне и заметил:
– Не надо бы так, Константин Юрьич, при ей-то.