Я подъехал со стороны Северных ворот, тяжелых даже по одному внешнему виду, со здоровенными железными полосами, набитыми поперек. На каждой из створок гордо поднимался на задние лапы разъяренный лев с блестящим стеклянным глазом, а вверху над ними парил черный двуглавый орел.
Такие же орлы высились и на шпилях трех дворцов или просто башен, которые были мне видны снаружи. Честно говоря, вся эта постройка была какой-то чужеродной. Я понимаю, что строили дворец, по всей видимости, иноземцы. Но иностранцы тоже бывают разные. Одни стараются соблюсти общую гармонию. Внося новое, они не выкидывают исконно русского, традиционного, вписывая свое в общую картину.
Этот же дворец строили иные. Не мастера. Добротные, знающие в своем деле толк, но все равно – подмастерья. Потому и смотрелся царский дворец чужеродным пятном, словно летела огромная птица над городом, приспичило ей, она и какнула, угодив прямо в Арбат.
Разочарованный увиденным, я засобирался обратно, но тут мое внимание привлек забавный толстячок. Был он на удивление бойким. Шустро постучав в очередной раз кулачком в закрытые ворота, он тут же проворно отбегал и что-то жалобно кричал высовывающимся сверху охранникам. Слова были неразборчивыми, но «Майн готт» я уловил.
«Коллега-иноземец, – усмехнулся я. – И куда бедолагу понесло?»
Почему-то мне стало его жалко, тем более, судя по обильно выступившему на лбу поту, который толстячок то и дело вытирал, каждый раз размазывая грязь по физиономии, стоял он у ворот изрядно, куда дольше меня. Направив к нему коня, я поинтересовался, в чем дело.
Тот радостно метнулся ко мне, очевидно решив, что я – начальник над этими бармалеями, и что-то залопотал, бурно жестикулируя при этом и то и дело указывая на ворота.
– Нихт дойч, – категорически заявил я. – Ты по-русски говорить можешь?
– О, я-я! – закивал он с такой энергией, что я немного испугался за его голову. – Я лекарь. Мой ходить покупал травы. Я назад, меня не пускать. Я говорить – они не понимать. Я стучать – они…
– Понятно, – перебил я его. – А почему в Кремль не едешь?
– Мой комната, цветлица, тут есть. Я работать. Там одежда и книга. Я читать и делать. Лечить я, лечить гут.
– А без книги не сможешь? – спросил я.
– Я мочь без книга. Мой есть еще книга. Но царь приказал тут. Там мой комната. – Он явно пошел на второй круг.
– Пьяные они, – заметил я и развел руками. – Помочь не смогу, а в Кремль отвезу.
– Мне быть тут, – твердо сказал лекарь. – Государь сказал, тут.
– Ох уж мне эта немецкая исполнительность, – вздохнул я и, склонившись пониже, шепотом сказал: – Поезжай в Кремль. Здесь ты погибнешь. Дворцу завтра придет нихт и этот, как его, капут. И этим, – кивнул я на пьяные морды, – тоже нихт. Кто отсюда завтра не убежит – всем капут, ты уж мне поверь.
– Откуда знать? – удивился толстячок и ткнул пальцем в небо. – Звезды?
– И они тоже, – не стал спорить я. – А еще я книги читать. Мудрые и… тайные, – добавил, подумав.
– Я тоже читать! – обрадовался толстячок. – Я видеть плохое над градом Москов. Марс – это огонь, это плехо, ошень плехо. Завтра он войдет в дом Солнца. Совсем худо. Я говорить – мне не верить. – Он беспомощно развел руками.
«Надо же, – удивился я. – Неужто и впрямь звезды что-то могут предсказать?»
Даже мороз по коже. Вообще-то я в астрологию и гороскопы не верю, уж больно много развелось шарлатанов и каждый орет, что он великий спец, а начинаешь разбираться – если и отошел от обычной ловкой цыганки, то на шаг, не больше. Да и то не вперед, а куда-то в сторону. А тут поди ж ты – Марс, дом Солнца, огонь, завтра. И ведь все сходится.
– Садись, коллега. – Я приглашающе хлопнул по крупу своего мерина.
Лошадка недовольно всхрапнула, фыркнула, но дальше свое негодование выказывать не стала, послушно дождавшись, пока толстячок усядется позади меня.
– Эй-эй, ты куда лекаря нашего поволок?! – загорланили пьяницы.
Отвечать я не стал. Пусть себе резвятся. Говорят, перед смертью не надышишься. Не иначе как чуют – вон какое веселье устроили. Предупреждать о грозящей им смертельной опасности тоже не стал. Чем меньше татей – тем чище воздух. Эти, правда, находятся на государевой службе, в составе уникального подразделения – законного бандформирования, но ведь не по принуждению – по доброй воле. Да помню я, помню: «Не судите, да не судимы будете». Я и не сужу – пускай с этой мразью всевышний разбирается. Не знаю, когда у него назначено очередное судебное совещание, но то, что на днях, абсолютно точно. Может, и впрямь кто-то выживет – тогда их счастье.
Лекарь оказался родом из Вестфалии[55]. Где это находится, я понятия не имел. Ясно, что в Европе, по языку понятно, что в Германии, а дальше… Впрочем, я и не испытывал желания выяснять подробности. Мы странно встретились, да и то случайно, и, скорее всего, в последний раз. Даже если выживем оба, то навряд ли нам суждено встретиться. Фамилию его я с грехом пополам разобрал – Бомелиус. С именем возился гораздо дольше. Элизо… Элизиа… короче, Екклесиаст какой-то.
– Здесь мне все звать Елисей, – сообщил он, сжалившись над моими отчаянными потугами.
– Вот это по-нашему, по-бразильски, – одобрил я и на прощание посоветовал: – Завтра отсидишься где-нибудь в каменном подвале, но только чтобы у него был второй ход наружу, иначе задохнешься.
– Твой я благодарить, – начал было он, но я нетерпеливо отмахнулся, тем более что заметил впереди одинокого всадника, направляющегося в нашу сторону, и всадником этим был… Борис Годунов.
Увидев меня, он не выразил особого удивления и даже не показал, что мы с ним знакомы. Зато лекарю он очень обрадовался и тут же принялся выспрашивать его, куда делся некто Андрей Линсей[56].
Толстячок в ответ виновато пожимал плечами, затем, присмотревшись к лицу Бориса, вдруг властно схватил его за руку и замер, закрыв глаза. Годунов хотел вырваться, но вестфалец оказался на удивление цепок.
– Это хороший лекарь, – негромко сказал я. – Во всяком случае, он знает, что такое пульс, и умеет его проверять.
Борис с любопытством покосился на меня, но не проронил ни слова, однако вырываться перестал.
– Пульс нихт, – трагично сообщил мне Бомелиус.
– Совсем нихт? – удивился я.
Странно. На покойника Годунов не походил. Скорее уж напротив. Судя по яркому румянцу на щеках, он больше напоминал человека, активно радующегося жизни.
– Кровь пускать, – выдал дополнительную информацию Елисей. – Есть трава. Ты приходить – я лечить. На закате, – уточнил он.
– Наверное, ему нужно время, чтобы приготовить настой, – предположил я вслух.
– Настой, отвар, питье, – закивал обрадованный Бомелиус.
– Приду, – заверил его Годунов. – Вот отстою вечерню в Успенском соборе, помолюсь, чтоб здоровья господь даровал, и приду.
И лекарь, еще раз рассыпавшись в благодарностях за помощь, из которых я все равно ничего не понял, поспешил удалиться, на прощание еще раз напомнив Борису:
– На закате мы ждать.
Мы разъехались. Я почти миновал Кремль, оставив за спиной длинный ряд приказов, и уже свернул вправо в сторону ворот Константино-Еленинской башни – через Фроловские[57] было ближе, но там проезд на лошади запрещался. Справа показалось подворье Угрешского монастыря с небольшим аккуратным куполом церкви митрополита Петра, но тут я остановился. Только сейчас до меня дошло, что Годунов не просто так сказал про Успенский собор. Он говорил, а сам пристально смотрел на меня, и только такой лопух, как я, мог не понять столь явного намека.
Бом-м, мерно ударил большой колокол, и тут же отовсюду, словно эхо, понеслось – бом-м, бом-м, бом-м, бом-м. В церквях извещали прихожан о начале вечерни.
Я развернул коня и направился к Ивановской площади. Привязывая его, отметил, что желающих помолиться собирается изрядно. Как ни торопился, но не забыл, скинул шапку и почти автоматически сложил два пальца, как учили, – указательный прямо, средний чуть согнут, чтоб выглядел покороче своего собрата. Это я освоил уже здесь и, между прочим, именно в Успенском соборе, на одной из проповедей старенького священника, напомнившего между делом прихожанам, что персты олицетворяют две ипостаси Христа – божественную и земную, и не может божественная, идущая первой, быть меньше земной. И те, кто забывает сгибать средний палец, грешат, умаляя славу и величие спасителя.
Им напомнил, а меня научил. Заодно я понял, почему Висковатый на первых порах на меня косился, когда мы молились перед воскресным обедом. Не иначе как подозревал нестойкость в вере.
В самом храме было не так уж много народу – я ожидал больше. Хотя да, тут же вспомнилось мне, сюда может зайти не всякий. Не положено здесь молиться подлому люду, из дворни. Для них даже специальную церквушку построили, возле колокольни Ивана Великого.
Годунова я увидел почти сразу. Помог синий цвет его кафтана. Такие в храме были всего на двух. Борис стоял в левом приделе возле здоровенной иконы, изображающей, скорее всего, Георгия Победоносца. Наверное, его. Во всяком случае, я не знаю в христианстве иных святых, которые бы воевали с драконами.
Он на мгновение скосил глаза в мою сторону и грустно спросил:
– Яко мыслишь, фрязин, подсобит он завтра православному воинству? Меня ведь, егда я прихворнул от той скачки, вместях с прочими оставили добро государево боронить, потому и вопрошаю о стенах – не проломит их татаровье?
– Не проломят, – твердо заверил я его.
– Ну вот и я тако же, – расцвел он в улыбке. – А покамест никому не нужон, решил лекаря сыскать, а то чтой-то вовсе худо в грудях, молотится, спасу нет, – пожаловался он. – Хорошо, что ты мне попался на глаза. Андрейка-то человек испытанный, и государя не раз лечил, а с ентим опаска. Но коль ты сказываешь, что он хорош, то я к нему зайду.