– И голос сверху услыхал: «Аз есмь невеста государева Мар…», а дальше не разобрал, да к тому ж и не понял, какая из них.
– Князев Долгоруких, стало быть… – протянул Борис. – Ох как жаль, что ты имечко не разобрал. А не повторили тебе опосля еще разок, а? Может, ты запамятовал?
– Он дважды не повторяет, – произнес я торжественно, но Годунов тут же толкнул меня локтем в бок.
– Куда шумишь, фрязин! – прошептал Борис, укоризненно заметив: – Чай, церква, божье место. Тута токмо шепотом говорить надобно, да и то назад поначалу оглянуться да по бокам осмотреться. Оно хошь и не зазорно в божьем храме опричнику рядом с земщиной стоять, такого и государь воспретить не осмелился, ан опаску иметь надобно. Ты сам-то не осерчал на меня тамо, под Серпуховом, когда я тебе знак подал? – спросил он озабоченно.
– Да нет, понял я все. Только какая ж я земщина? Али ты забыл, что я иноземец?
– Помню, фрязин, помню. Но и про то, что ты ныне у Воротынского на подворье проживаешь, тоже не забываю. А он хошь и прощен ныне государем, да не до конца. И более того, мыслю я, что ковы кто-то на князя сего строит. Кто – не ведаю, а ты бы поостерегся да съехал оттуда.
– А то, что он на свадебке твоей гулял, каково? – вспомнил я пир горой.
– Тут иное. Соседа не пригласить – обида кровная. К тому ж Григорий Лукьяныч с самим государем о том говорил, совета испрашивал. Опять же и я в ту пору в опричнине не был. Так оно и получается одно к одному. У тебя же совсем иное. Тут через тебя лесенку на князя перекинуть, и готов умысел на изменные дела.
– Чего?! – вытаращил я глаза. – Ты в своем уме, Борис Федорович?! Какая лесенка?! Какой умысел?!
– А такой. Приехал ты на Русь, как сам сказывал, о прошлое лето, еще пред распутицей, так? – начал он загибать пальцы.
– Так, – кивнул я.
– Но вот закавыка, – вздохнул он. – Ежели ты по купеческому делу, то где твой товар? Тати отобрали? Пускай. А почто доселе ни мехов не прикупил, ни пеньки, ни медку, ни воску, да вовсе ничего, это каково? Серебра нет? Тати отняли? Пускай. А на что кормишься, на что живешь? Купцы в долг дают? Они просто так не дадут. Какая у них выгода голь перекатную подкармливать?
– У меня там, – я неопределенно мотнул головой, – много всего. Знали они об этом. И давали не просто так, под резу немалую. А за товаром я в Кострому поехал, да не вышло.
– Не за товаром – с товаром, – коротко поправил Борис. – И выходит, что потянулась ниточка, с одной стороны от царева изменника дьяка Висковатого, с другой от бывшего в опале князя Воротынского. А кто посередке? Ты, фрязин, там стоишь. Сам мне сказывал, что на Руси хотел бы остаться, а к государю за этим поклониться не торопишься. Почто таишься? Опаску имеешь? Какую? Да один твой тайный вывоз сынка Висковатого дыбой припахивает. О прочем можно и вовсе не сказывать.
– Жалко дите неповинное стало, – буркнул я. – Какая тут измена?
– Сына изменщика государева от праведного гнева укрывать – вот какая, – наставительно заметил Годунов. – Но пусть так. Тут жалостью можно оправдаться. А псковские дела чем пояснишь?
Я вздрогнул. Вон, оказывается, когда за мной слежку учинили. Скорее всего, с того самого времени, когда я только-только у Воротынского поселился. Учинили и помалкивали, факты собирали. Хотя, с другой стороны, какие там у меня дела-то? Сугубо личные.
– Ну да, за деньгой катался, – почти сочувственно кивнул Борис и тут же с приторной нежностью: – А почто про грамотку умалчиваешь, коя тебе от Воротынского дадена?
Я снова хотел пояснить, что и тут личное, но Годунов наседал, как умелый фехтовальщик, небрежно делая выпад за выпадом, и я понял – не отбиться. Тем более он выдавал такое, что тут хоть плачь, хоть смейся.
– А то, что как раз в ту пору из-под Ревеля два немца, Таубе и Краузе, кои в царевой опричнине были и жили себе, горя не ведая, вдруг к ворогам нашим переметнулись, это как? И ты в тех краях… А железа, что во Пскове объявилась? И сызнова с тобой все увязывается. Вот тебе и новые нити. Это сколь их уже?
Глаза его смотрели на меня уже совсем иначе, чем какую-то минуту назад. Недобро смотрели. И прищур черных зрачков, как дуло пищали-ручницы. Вот-вот вырвется оттуда вместе с огнем и дымом увесистая пуля, угодив мне в лоб. И холодком откуда-то повеяло, да не простым – с запашком. И так явственно, словно я вновь оказался в «гостях» у Митрошки Рябого, вот только кровь теперь прольют не Посвиста – мою.
«Неужто все?! – думаю. – Вот тебе и Годунов! Вот тебе и повидался со старым знакомым!»
А что теперь делать? Бежать? Куда? Нынче Москва, как подводная лодка, – вокруг море врагов, а до спасительного берега столько, что отсюда и не видать. Да и где он, спасительный берег? В какой стороне?
Выгадывая время, я старательно примостил свечу перед равнодушным ликом Георгия Победоносца и скосил взгляд в сторону. Точно. Не стал рисковать Годунов – стоят два стрельца. Вид равнодушный, в нашу сторону не смотрят.
«Может, так просто молятся?» – мелькнула на миг надежда.
Но, мелькнув, тут же и пропала – один, не выдержав, глянул на Бориса. Да не просто так глянул – вопросительно. Пора, мол, или подождать?
А вон там, ближе к выходу, еще трое стоят. Значит, не прорваться мне. Тоже вроде бы молятся. Я еще удивиться успел – ишь ты, какой заслон выставили. Уважают, значит.
Огляделся, уже не скрываясь. Чего таиться, когда все ясно. И Борис тоже не выдержал, разок следом за мной повернулся. Посмотрел, убедился, что полный порядок, и ко мне:
– Сам пойдешь али как? – И просительно: – Тока шуметь ни к чему. Чай, люди молятся, а ты все ж православный. Али крест на груди тоже для виду? Ну ладно, и о том тоже спросится. – Еще один тяжелый вздох, будто он меня и вправду жалеет: – Пошли, что ли?
– Лихо у тебя выходит, – не удержался я. – У тестя научился? Больно скоро. Али сызмальства к этому делу навыки имеешь? Ну ладно, пошли…
Мысль одна. Мой шанс – там, за дверями, но один-единственный, и, чтобы сделать его побольше, дергаться нельзя. На лице абсолютное покорство, шаг должен быть неторопливым, расслабляющим сопровождающих, руки опустить как плети, выказывая обреченность. Вроде готов. Двинулись?..
Глава 16Довоевался
Я сделал лишь один шаг, стремясь оказаться на выходе первым. Сделать второго не дал Борис, ухватив за руку-плеть.
– Вечерня же еще не закончилась, – попрекнул он. – Достоять надобно. А про тестя моего ты напрасно так-то. У него силов едва-едва на все царевы забавы хватает, так что самому новые измышлять некогда. Да и помнит Григорий Лукьяныч Кострому. И свадебку помнит. И курочку не забыл. Любит Скуратов чад своих, а потому ты этой курицей много грехов с себя списал. Это я про надуманные, – тут же добавил он. – Ежели настоящие появятся, то не взыщи, а покамест живи, Константин Юрьич. Токмо с оглядкой. Думай, что сказываешь, думай, как увязываешь, да памятуй о тех, кто и сам увязать твои слова может, токмо инако, да так, что они тебе не по сердцу придутся. Уразумел ли? – строго спросил он.
Я машинально кивнул, еще не до конца понимая, что и на этот раз костлявая прошла стороной. Рядышком протопала, холодком обдала, саваном на миг коснулась – и мимо. Спешила, видать, куда-то. Ей и без того завтра работы под завязку – не до мелочовки.
А стрельцы? Я снова бросил вороватый взгляд вокруг и успокоился окончательно. Молятся они. Просто молятся да в грехах своих мысленно каются. Завтра денек тяжелый предстоит, и как оно для каждого сложится – неведомо. Потому душу надо очистить заранее, иначе не взлететь ей в небо – грехи вниз потянут, как камень на шее утопленника. Вот они и молятся. А я, дурак, невесть что подумал. И этот тоже хорош. Ишь стоит улыбается как ни в чем не бывало. А если инфаркт? У самого сердце прихватило, так ты меня за компанию тянешь? Тоже мне сыщик выискался!
От души отлегло, но тут же накатило иное.
«Я тебе что, сопля беспортошная?! – обрушился Шарапов на Жеглова, узнав, что тот спрятал уголовное дело, случайно оставленное им на столе. – Я, по-твоему, русских слов не понимаю?!» И, хлопнув дверью, вышел из кабинета… вновь оставив дело на столе.
Вслух возмущаться не стоило – место не то, но про себя я тут же поклялся, что непременно устрою ему нечто похожее. Хотя, с другой стороны, урок конспирации был преподнесен так талантливо, можно сказать, мастер-класс, что за такую учебу впору кланяться в ноги, а не бушевать от негодования, которое по большому счету не очень-то праведное. Подумаешь, цаца выискалась. Ну пощекотали нервишки острым лезвием, так что с того? Зато наглядно показали, сколько дыр в моей версии, чтоб не больно-то топорщил перышки и впредь держался скромнее и умнее.
«А все-таки устрою», – не совсем логично подумал я, и мне… полегчало.
Борис же журчит, слова на слова нанизывает как ни в чем не бывало:
– И о том помни, что помимо тестя мово еще и Разбойная изба имеется, а в ней младшой Щелкалов, кой тоже жаждет в царевы любимцы выбиться. А как ему это сделать? Всех татей переловить? Проще воду решетом таскать. Все одно не выйдет. Крамолу сыскать куда легче. Сыскать, да тем самым Григорию Лукьянычу нос утереть. Вот, мол, царь-батюшка, пока твой Малюта сбитень попивает, тут цельный пук измены вырос. К тому же середка этого пучка вовсе у зятя Скуратова на свадебке гуляет. К чему бы оно? Вот и выходит – я тебе верю, потому как добрый ты, токмо что проку в моей вере. Ежели Григорий Лукьяныч сводить все в одно учнет – тут еще куда ни шло. Тут мое слово и впрямь подсобить может. А вот коли дьяк Василий Яковлев Щелкалов чего измыслит, пиши пропало. – И вдруг, без малейшего перехода, резкая смена темы: – Так как, сказываешь, имечко у твоего интереса? Ты вроде обмолвился, да я запамятовал, об ином заговорившись. – И лукаво уставился на меня.
– Одна из дев, что в видении, – медленно произнес я.
– Ежели ты о Марфе, то тут я тебе не пособник. – Его лицо в очередной раз посуровело. – Ее и государь зрил, потому она…