— Слыхал, яко сказывает? Это мы с тобой все боле по правде да по совести, а он «объективно», стало быть, как господь бог.
Сухопарый Татев недоверчиво взглянул на меня — вид у «господа бога» был непритязателен, и на бравого вояку я походил мало.
— Но прежде, чем попытаться рассудить и высказать свою точку зрения, хотелось бы ознакомиться с ландшафтом местности впереди нас, — вежливо заметил я. — Если там ровное плато…
— Это поле, стало быть, по-нашенски, — донельзя довольный тем, что значения кое-каких слов ему известны, тут же пояснил Воротынский.
— …то тогда несколько хуже, и конница татар получает возможность для беспрепятственного тактического маневра, а если местность пересеченная…
— Ну с холмами да ложбинками, — снова счел нужным пояснить Михаила Иванович.
— …то можно быть не столь осторожным в своих действиях, — закончил я и восхитился собой.
Это ж только человек двадцать первого века может сказать столь много и в то же время не сказать ничего нового — одни банальные фразы, которые без того всем известны и на самом деле являются азбучной истиной для таких бывалых вояк, как Воротынский и Татев: два шрама от сабельных ударов на лице и один на шее Петра Ивановича говорили о многом. Я ведь ничего не сделал, разве что упаковал копеечную карамельку своих знаний в более цветистую и непривычно яркую упаковку слов, но тот же Татев смотрел на меня не скажу, что с восторгом, но с уважением точно.
«Такой молодой, а поди ж ты», — явственно читалось в его глазах. Я даже немного засмущался.
— Да чего тут глядеть-то на енти платы, — грубовато произнес он, используя новое словечко — мол, и мы не лыком шиты. — Луга да болота — вот и вся местаность, — с трудом, нещадно исковеркав, но все-таки выговорил он еще одно новое слово.
— А я сказываю, навалиться на них разом надобно! Аще бог с нами, никто же на ны! — тут же вспыхнул князь «Вперед!». — Тока дружно, а не так как Вельский мыслит да Мстиславский.
— Ну Иван Федорович у нас известный боягуз[51],— пренебрежительно отмахнулся Татев. — Его можно вовсе не поминать. А вот князь Иван Дмитриевич дело сказывает — оголяться негоже. Того и гляди с боков подомнут да от реки отрежут. Татаровья народ хитрой, с ими ухо востро держать надобно.
— А засадного полка нет? — поинтересовался я, вспомнив Куликовскую битву. — Ну как у князя Дмитрия Донского, когда он Мамая бил.
— Во, слыхал, что ученый муж сказывает? — пришел в неописуемый восторг Михаила Иванович. — И ведь не успел я ему ничего о задумке своей поведать, а он глядь — и все узрел сразу. Пес с ними, с задами. Нечего там князю Шуйскому со своим сторожевым полком отсиживаться. Вперед надобно. Токмо вперед, и никак иначе.
— Добрый лесок далече, да и болото пред ним. Не разгуляешься, — возразил Татев. — Где ж второго Волынца сыщешь, чтоб так вот все учинить наверняка.
— Ан есть у них Волынец, — усмехнулся Воротынский. — Пущай не Дмитрий Михалыч, а Михаила Иваныч, яко я, но есть. И тоже корешок свой от Дмитрия Михалыча Боброка тянет.
— Сам ведаешь, он на такое не годится, — не согласился Татев. — Волынский — да, но не Боброк, а Вороной. Хошь и его кровей, да замес пожиже.
— Иного поставили бы, — пожал плечами Воротынский и неожиданно мотнул головой в мою сторону. — Да вон хошь бы Константина Юрьича. А что? Мыслишь, коль фрязин, так не сумел бы? Ей-ей, сумел. Да я и сам бы туда пошел. Людишки меня знают, верят, а вера в таком деле ух — полпобеды заменит.
Я обомлел. Ноги разом подкосились, лавки поблизости не имелось — лишь стол, и я подался вперед, чтобы опереться хотя бы на него. Нет, я не трус, но такая ответственность, честно говоря, меня напугала. Однако мое стремление опереться сыграло дурную шутку.
— Вона, вишь, яко глазоньки-то разгорелись, — кивнул на меня Воротынский. — Будто яхонты. И сам весь вперед устремился — возрадовался, а стало быть, готов, верит, что все как надо у него выйдет. И болота не напужался. Что, Константин Юрьич, управились бы мы с тобой?
Да уж куда там, не напужался. Мне только полки в бой водить. Это с одним курсом Голицинского пограничного.
«Хотя если с князем вместе… — мелькнуло в голове. — А почему бы и нет? Вот только…»
— Боюсь, пресветлый князь, что в отличие от Боброка я тебя за богатырские плечи удержать не смогу, когда ты, подобно Владимиру Андреевичу Серпуховскому в бой рваться станешь. — И вежливо улыбнулся.
— А ведь и верно, не удержит, — хмыкнул Татев, оценивающе поглядев на меня. — Он хошь и повыше росточком, да узковат в кости.
— Мясо и нарастить можно, — нетерпеливо отмахнулся Воротынский.
— Не за один же день, — возразил его зам. — Да и что ныне о пустом речь вести. Будем ратиться, яко сказано, вот и все.
— Будем, — тоскливо заметил Воротынский. — А жаль. Можно было бы Девлетку за жабры ухватить. Есть силенка еще у Руси, вытянули бы жирненького налима на песочек да брюшинку-то ему бы и вспороли. А таперича что ж, и впрямь отбиваться придется, а кто вперед не идет — помяни мое слово — уже в убытке. По старине тягаться и мне любо, токмо и хитрецы малость добавить неплохо бы.
— Малость, — вновь не утерпел Татев. — От малости, вестимо, убытку не станет. Но ты ж об ином толкуешь — тут, ежели што, все потерять можно.
— А иначе не бывает, — развел руками Воротынский. — Вон хошь фрязина спроси, — автоматом записал он меня в свои союзники. — Он во многих землях побывал, но то ж тебе поведает. Так ли я реку, Константин Юрьич?
— Все так, — подтвердил я.
А что еще оставалось делать? Да и прав был князь. Риск всегда есть, и обойтись без него, затевая какое-либо дело, маловероятно, хотя… Я напряг память. Что-то такое я читал. В одной книжке, то ли исторической, то ли в серии «Жизнь замечательных людей», в биографии какого-то полководца — как же его имя? Впрочем, неважно — рассказывалось, как он один раз…
— Все так, — повторил я еще раз. — Но хитрость сыскать можно. Невелика она, и помощи сиюминутной от нее ждать нельзя, но заставить Девлет-Гирея в затылке чесать она может. Да и воевать ему придется с оглядкой.
Татев недоверчиво хмыкнул, но Воротынский, будучи иного мнения о моих способностях, загорелся сразу. И я изложил суть идеи, тем более что риска для всего войска она не представляла. Только для одного человека — гонца, которому предстояло внедрить ее в жизнь. Гонец этот должен был ехать якобы с посланием к царю от воевод, находящихся в Ливонии и извещающих Иоанна Васильевича, что они уже прослышали о Девлетовом нашествии и идут на помощь.
— А почему к государю? К Вельскому, — поправил Татев. — Царь ныне уже в Александровой слободе, ежели не дальше[52], и, пока татары не уйдут, в Москве не появится.
— Но воеводы в Ливонии этого знать не могут, — возразил я.
— Тоже верно, — одобрил Татев, и они вдвоем принялись гадать, от чьего имени отправить грамотку и каким путем отправить гонца, чтобы Девлет непременно поверил — и впрямь ратник скачет с севера.
Придя к выводу, что лучше всего писать от имени самого Арцимагнуса Христиановича[53], ибо он там главнокомандующий, они решили заставить писать текст меня. А кого еще? Я же фрязин. С трудом удалось отбиться, доказав, что с русского языка толмачи у Девлета отыщутся, а вот с датского — навряд ли. Да и не мог датский принц, командуя русскими войсками, писать русскому же царю на своем языке. Явное неуважение к государю! Поправку приняли, но сочинять текст все равно заставили меня, и настоял на этом уже Татев, заявив, что я, как иноземец, отпишу «гораздо инако» и тогда оному поверят. Вообще-то мудро — иной стиль, как ни крути, сам по себе есть лишнее доказательство.
Заминка случилась только один раз, когда нам всем стало ясно, что ожидает самого гонца.
— За святую Русь муки приять — на том свете в райские кущи попасть, — несколько смущенно буркнул Татев и… покосился на меня.
Взгляд мне не понравился. Я понимаю, рай и все такое — оплата высокая, однако захотелось пожить еще немного. И потом — а как же Маша?! Выручил Воротынский.
— Константин Юрьич больно умен, — заявил он, тоже поняв, что означает взгляд Петра Ивановича. — Его засылать все одно что телушку на козу менять. Неча. Я иного молодца сыщу…
Кстати, я потом смотрел карту, видел, где мы стояли, где находились остальные полки, откуда вынырнули вначале передовые разъезды, а потом и основные полки Девлет-Гирея, и пришел к выводу, что Михаила Иванович был одновременно и прав, и не прав. Тупо, лоб в лоб, учитывая количество врагов, нам крымчаков было и впрямь не одолеть — не та численность. Опять же лучшая зашита — нападение. В этом Воротынский был прав на сто процентов.
Неправ же в другом. Один засадный полк ничего бы не решил. Ближайший лес был и впрямь далековато. Но вот если поставить в разных концах две засады и одну из них, числом поменьше, бросить в атаку чуть раньше, то тут… Да, ребят вырезали бы подчистую, но зато они стянули бы на себя все татарские силы, и тогда, выждав нужное время, в атаку пошла бы настоящая лавина — мощная, яростная, сметающая все на своем пути. И Девлет бы не устоял. Тем более что он стратегом не был и не тянул даже на уровень Мамая или Тохтамыша, не говоря уж о Батые, Чингисхане или этом, как его, «барсе с отрубленной лапой»[54].
Не думайте, что я хвалюсь. Каждый второй на моем месте придумал бы то же самое. Местность, на которой мы стояли, иного просто не позволяла, и особого выбора не имелось.
А наш разговор с князем накануне боя возымел лично для меня весьма важное значение — благодаря ему я выжил. Не знаю, вспомнил ли он обо мне, если бы не та беседа в шатре, а если бы даже и вспомнил, то навряд ли предпринял какие-нибудь дополнительные меры предосторожности, а тут…
Начну с того, что место, которое он мне определил, как я потом понял, было относительно спокойное. Полностью безопасных мест в таких сечах конечно же не бывает, но располагалось оно не на самом острие удара, который Воротынский, невзирая на приказ Вельского, все-таки наметил для своего полка. Нет, он не собирался впрямую нарушать распоряжение главнокомандующего. Будучи военной косточкой, князь прекрасно понимал, что если каждый начнет орудовать сам по себе, как бог на душу положит, то тут и впрямь недалеко до беды. Но есть бук