— Нет, это, конечно, все правильно, но если бы чурка все-таки смазал вам по мордам? Кинулись бы давать сдачи или смиренно промолчали?
— Промолчал бы, конечно, но немедленно пожаловался бы вам.
— И очень мудрое решение…
Каринка послала Васинцову воздушный поцелуй, натянула маску на глаза и спиной бухнулась в прозрачную воду.
— Красивая она у вас, — искренне сказал отец Иоанн, — даже не подумаешь, что такая красавица, которой мужа любить да детей рожать, на самом деле снайпер-профессионал с боевыми заслугами.
— Карина считает, что с детьми пока лучше не спешить. Можно пока пожить для себя, пока молодые.
— Да, она молодая, а вы. Вам-то уже за сорок? И виски седые.
— Да, виски седые и исполнительный лист в бухгалтерии. Я был женат, святой отец, к сожалению, опыт оказался неудачным, а ведь поначалу казалось, что любовь до гроба. Не хочу больше ошибаться. Надежная подруга куда лучше сварливой жены, поверьте, они, женщины, очень меняются, получив штамп в паспорте…
— Я верю, я ведь тоже был женат.
— Вот как? А я думал, монахам это запрещено.
— А кто вам сказал, что я монах? Я священник, пастырь божий, пытаюсь нести веру в души заблудшие.
— Веру во что?
— Веру в Спасителя, в то, что он не зря умер, и в то, что за все воздастся. Вы знаете, меня ведь не любят в епархии, как и остальных отцов — наставников Сергиевой Пустыни. Нас бы давно «съели», если бы не отец Сергий, у него большие связи там, наверху. Еретиками нас считают высокие чины в епархии.
— И в чем же вы так сильно провинились?
— Канонов церковных не соблюдаем, башкой об пол не стучимся и по ночам спим, вместо того чтобы на коленях молитвы орать. Думаю, если Бог есть, ему вовсе не обязательно, чтобы народонаселение славило его днем и ночью, стучась лбом об пол. Чай, не язычники мы. Это у греков и римлян было, какому богу больше храмов построят да жертв принесут, тот и более крут. А мы верим, что Бог един и он любит людей — свое творение.
— Все ясно, вы — толстовец. Любите Бога, но не любите церковников. Чего же тогда сами в священники подались?
— Сейчас это наиболее эффективный способ донести идею добра. Мы ведь не рассказываем трехлетнему малышу об устройстве макровселенной, а читаем ему «Курочку Рябу» и «Колобка», потому что ему это и понятно, и интересно. Так и большинству людей сейчас больше понятна идея добра, воплощенная в христианской идее.
— Да, с такими воззрениями вам вряд ли светит блестящая карьера в лоне Православной церкви.
— Ну и что с того? Вот моя карьера, — и отец Иоанн указал на стайку резвящихся в воде детишек. — Видели бы вы их, когда они к нам поступили, просто ужас. Грязные, голодные, вшивые, озлобленные на весь мир. А теперь посмотрите, смеются. И дело не в том, что мы их отмыли и накормили. Знаете, физические шрамы на обществе заживают относительно быстро, даже после войн и локальных конфликтов. На месте взорванных и разрушенных домов быстро возведут новые, краше прежних, с улиц смоют кровь и заасфальтируют свеженьким, вместо срубленных деревьев можно посадить новые саженцы. Глянешь и не поверишь, что еще год назад на месте цветущего города были жуткие развалины, озаряемые лишь разрывами и вспышками выстрелов. Да и люди тоже изменятся… Они снимут камуфляж и наденут что-нибудь нарядное, шорты, шлепанцы и пестрые гавайские рубахи навыпуск. А вместо автоматов возьмут в руки гитары, теннисные ракетки или еще что. Все довольные, смеются своим маленьким радостям, влюбляются, нянчат и балуют детей. И не подумаешь, что пару лет назад они рвали глотки друг другу зубами, когда кончались патроны. Да, с виду они веселы и благополучны, даже у тех, кто был ранен, шрамов практически не видно. Но вот рубцы психологические останутся надолго, может быть, даже навсегда. Как бы хорошо они ни выглядели, эти люди все равно уже готовы к тому, что через год, через месяц, даже, может быть, через день им снова придется драть друг другу глотки неизвестно зачем, неизвестно для чего. Возможно, они боятся этого больше всего в жизни, возможно, война осталась для них самым страшным воспоминанием, но они готовы к этому самому ужасному. Большой, глубокий шрам через все сердце, через всю душу. Как пилой тупой по живому. Это уже потерянное поколение, познавшее вкус крови на губах. Но дети, дети — это совсем другое. В детях есть надежда, надежда на то, что мир изменится, что они когда-нибудь искупят первородный грех первого человека. Мир гармонии, радости, света вижу я в сладких снах, мир, где нет злобы, зависти, боли. Мир, где нет лжи — прямой причины и злобы, и зависти, и прочих болезней этого мира. Вы понимаете меня? И вот этим малышам этот мир строить.
— Идеализм какой-то, — перевернулся на спину Васинцов, — но возможен ли такой мир? Половина населения планеты голодает, а разве может быть мир там, где голодают?
— Скажите, Геннадий, а вы знаете примерную численность вооруженных сил на планете? Даже сейчас, после сокращений. А полиции? А сколько у нас всевозможных охранников? И обратите внимание, в основном это — сильные и молодые мужчины, на содержание которых уходят огромные средства. Как вы думаете, если эти сильные мужчины перестанут учиться и учить других убивать друг друга и разрушать города, а займутся созидательным трудом, они смогут прокормить всех голодных? Если наши заводы перестанут выпускать страшные танки и ракеты, а будут делать трактора, комбайны и остальное, что нужно для возделывания земли, голодных будет меньше?
— Допустим, а как быть с природой человека, разве нет в каждом ребенке стремления стать первым, лучшим?
— Да, есть, и мы в приюте всячески развиваем эти стремления. Но четко ограничиваем пути и средства достижения лидерства. Быть лучшим среди других, почему бы и нет? Вот посмотрите на этих первоклашек. Они же очень разные, кто-то лучше прыгает, лучше плавает, лучше рисует или играет на флейте. И это нормально. Но быть лучшим за счет других, в ущерб другим, это у нас не приветствуется…
— Откровенно говоря, сомнения меня обуревают, батюшка. Излишняя доброта, она тоже, знаете ли… Меня в нежном возрасте родители в детский оздоровительный лагерь отдавали, и была в отряде девочка одна, очень чувственная. Зверушек любила, жучков, паучков, птенчиков разных. Мы на реку купаться, а она ходит по лесу, ищет, кого бы спасти. Приволочет на дачу птенчика, ящерку или ежонка и давай над ним сюсюкать, лечить-кормить, одеялком на ночь укрывать, везде с собой таскать. Разумеется, животина от такой любви и чуткости довольно быстро околевала. Девчушка в слезы, истерика чуть ли не до икоты, тут же хоронить. Могилку выкопает, стенки фантиками-стеклышками украсит, гробик из красивой коробочки сделает. Похороны! Только оркестра не хватает. И ведь любовью такой весь отряд заразила, девчонки наши да и ребята некоторые только и делали, что по округе рыскали, животинок искали, даже беличье гнездо приволокли с бельчатами, даже птицу какую-то болотную с длинным клювом. Так что, сами понимаете, похороны у нас были чуть ли не ежедневно, девки от слез не просыхали. Вот кончилась смена, автобусы за детьми приехали, а у нас под дачей целый зоопарк, и ужи, и ежи, а уж котят-щенят немерено. Расцеловала эта добрая девочка зверушек в мордочки, в очередной раз слезами умылась и с чемоданчиком в автобус — пионерские песни петь.
— А зверушки?
— Сдохли, наверное. Я ж в тот же самый отряд и на следующую смену попал, как приехали, вещички свои в камеру хранения сдали, сразу под дачу залез, интересно ведь, как там зверушки, а там пусто, только вонь и трупики. Вот вам и любовь…
— А как же вожатый? Воспитатель?
— У нас вожатая была, студентка из педвуза, рыжая такая, конопатая. Так она тоже котятам-щенятам умилялась…
— Вот вам и ответ. Некомпетентный педагог, ей нужно было объяснить детям, как нужно обращаться с животными, а не сюсюкаться. А жалостливую эту девочку просто записать в кружок юннатов, пусть бы она кроликов да черепашек морковкой кормила в живом уголке.
— Хорошо, тогда второй пример. В том же лагере по воскресеньям проходили у нас спартакиады, и за каждую победу ребят награждали медалями — шоколадными, естественно. Вот мы и порешили, что все медали будем собирать в «общий котел», а потом за полдником их честно поделим на весь отряд и съедим. Дружный у нас отряд был, сплоченный, как сейчас говорят. Но когда полдник настал, оказалось, что делить нечего, в коробке оказались только кругляшки из фольги. Шоколад сожрали Лавровы, три брата-акробата из интерната для детей из неполных или неблагополучных семей. Наш вожатый в воспитательных целях поручил носить коробку с медалями одному из братьев, самому оторвяге, чем он незамедлительно и воспользовался. И ведь вот что удивительно, медалей-то было очень много, на всех бы хватило, на весь отряд, но братья решили сожрать все, и даже сыпью после этого покрылись — аллергия. И вы думаете, им стыдно было? Да на линейке, когда их вывели перед отрядом, они ухмылялись, радуясь, как сумели всех надуть…
— Вы их, разумеется, наказали?
— Да, ночью «темную» всем троим устроили и побили жестоко. А потом бойкот объявили до конца смены.
— Вот вам и ответ. Смотрите, они, братья эти, сожрали весь шоколад, зная, что наказание обязательно последует, — то есть бросили вызов коллективу. Наказание последовало: «темная», бойкот, да еще их Господь наказал в виде аллергии. Им самим судить, стоило ли это съеденных шоколадок, скорее всего они ощутили, что потеряли гораздо больше, чем приобрели. Вот вам возмездие. Второй урок: разумеется, мысль присвоить общественную собственность возникла не сразу у всех троих, кто-то первым сделал такое подлое предложение. Но пострадали все одинаково. Надеюсь, в будущем остальные два брата задумаются, стоит ли слушать третьего, подвергаясь такому риску. И третий очень важный урок — библейская заповедь: «Не искушай без нужды». Видимо, ваш вожатый не знал этой заповеди, или он просто плохой психолог. Впрочем, что вы хотите от студента педвуза? «Доверяй, но проверяй» — не этому ли учат современных студентов? Он доверил, но не проверил. Педагогический эксперимент не удался — ему наука на будущее. И четвертое… Вы ведь сказ