Другие собаки, как и их проводники, Люба как раз вспомнила, как они правильно называются, стояли неподвижно и не вмешивались. До «спортсмена», раз десять выкрикнувшего «Фу!», наконец, дошло, что собака не подчиняется его командам, и он притянул её к себе за поводок. Благодаря наморднику Люба не пострадала, если не считать лица, забрызганного пеной, обильно летевшей из пасти разъярённой собаки.
— Всё, цирк окончен! — заорал сержант. — Вали отсюда, девка, пока тебя на консервы не порвали!
Она уже усаживалась за руль, и тут сержант спросил:
— А зачем ты её за сиськи щупала? Со своими сравнивала? Так у тебя намного больше, это с первого взгляда видно, щупать не надо.
— Что-то имеешь против? — осведомилась Люба.
— Нет, наоборот, завидую тому мужику, с которым ты на работе развратом занимаешься. Только не говори, что ты ни с кем, все мы люди, так что не поверю.
— Все на работе развратничают, говоришь? А у вас в отделе тоже женщины есть?
— Ни одной. В прошлом году последнюю уволили. И не надо, от них одни неприятности.
— Понятно. Тогда не завидую тому мужику, с которым ты на службе развратничаешь.
— Что? — взревел сержант, разъярившийся даже сильнее, чем та овчарка.
Люба ничего не стала пояснять, а рванула с места, не дожидаясь, пока мотор прогреется как следует.
Спокойно, не торопясь, Нежный поднялся на третий этаж и позвонил в квартиру Похабыча. Старик распахнул дверь, выпрямился, расправив плечи, закрыл глаза, да так и застыл на пороге.
— И долго мы будем изображать скульптурную группу «Два идиота в подъезде хрущёвки»? — недовольно поинтересовался майор.
— Вы не сразу будете меня убивать? — открыв глаза, спросил Похабыч.
— Я не по этой части. Если понадобится, убивать вас будут совсем другие люди. На это дело так много желающих, что я не понимаю, почему вы до сих пор живы.
— А вы кто?
— Майор Нежный, инспектор уголовного розыска, — он показал «корочки». — Мы так и будем беседовать здесь, на лестнице? Я могу предложить не меньше двух вариантов, где поговорить гораздо удобнее. Например, у вас в квартире. Или у меня в кабинете. Выбор за вами.
— Проходите, — старый фокусник отступил в сторону. — Идите вон туда.
«Вон туда» оказалась сравнительно большой комнатой, в углу стоял стол, у стены — диван, а напротив него — югославский гарнитур-стенка, уверенно переживший Югославию и вообще настолько древний, что уже вполне мог бы уже считаться антиквариатом. Зато стоящий в специальной нише телевизор выглядел намного современнее, примерно десятилетним.
— Выпьете чего-нибудь? — предложил хозяин без малейших признаков радушия.
— Обойдусь, — отказался майор, усаживаясь на диван. — А вы, гражданин Похабыч, раз не скрываете, что ожидаете покушения, готовы кое в чём признаться? Я-то сразу догадался, что Похабыч один, несмотря на татуировку и всё остальное, чем вы морочили голову моим коллегам. Но не очень понимаю, зачем вам это понадобилось? Почему вы торчали вблизи места происшествия, а не поехали домой, под бок к любимой супруге? И даже позвонили моему шефу и стукнули сами на себя?
— Мне нужно было точно знать, выжил Бонифаций или нет. Был бы я помоложе, я бы сам его прикончил. А сейчас пришлось положиться на молодёжь. Неважно, кто его убил. Важно, жив он или мёртв. Так у кого это проще и быстрее всего выяснить? Разумеется, у полиции, раз уж она ведёт расследование. А как вы, товарищ майор, догадались, что двойник — иллюзия? Или я должен вас называть «гражданин майор»?
— Называйте меня Юрий Николаевич. И сядьте, пожалуйста. Неправильно как-то, я удобно устроился, а вы, пожилой человек, стоите, да ещё и у себя дома.
— И на сколько же это лет мне садиться, Юрий Николаевич? — мрачно пошутил старик, плюхнувшись на диван рядом с Нежным. — На год? Или на пять? А может, на все пятнадцать?
— Вам-то какая разница? В вашем возрасте любой срок станет пожизненным. Не забывайте, зона — далеко не курорт. А догадался я по ключам от машины и гаража. Ваш вымышленный двойник украл ключи от гаража у сторожа, а где он взял ключ от машины? Для суда такое доказательство не годится, да и прокурорские его не примут, а для нас, оперов — очень даже сойдёт. Тем более, как повод для допроса.
— А если бы я всё отрицал?
— Вы же не думаете, что стали бы первым в мире подозреваемым, который пытается от всего отпереться? И даже не в мире, а в нашем городе? Если кто-то не хочет добровольно сообщить важные сведения, мы всегда находим способ убедить этого кого-то, что он не прав.
— Пытки? — на всякий случай уточнил Хоттабыч.
— И они тоже.
— Со мной у вас ничего бы не вышло. Я владею техникой йоги, и могу вообще не замечать боль.
— А если пытать будут вашу супругу? Поймите, устоять против системы невозможно. Если вас интересуют подробности, поговорите с ювелиром, который по вашему заказу вставлял в патроны серебряные пули. У него как раз свежие впечатления. Не скажу, что получаю удовольствие, когда кого-то пытают, но если без этого не обойтись, отношусь к этому спокойно. Кстати, где ваша жена?
— Спит. Юрий Николаевич, вы сказали, что меня многие хотят убить. Кто эти многие?
— Вообще-то я собирался задавать свои вопросы, а не отвечать на ваши. Ну, да ладно. Хотите знать, кто считает, что без вас мир станет лучше? Так и быть, перечислю их для вас. Кто-то прикончил троих террористов и остался в живых. Женщина, как мы предполагаем.
— Да, там была самка, — безучастно кивнул Хоттабыч. — Случка у них была. Плановая вязка.
— Считаете, она благодарна вам за то, что вы привезли убийц? Думаю, вы догадываетесь, в какой форме она хотела бы выразить вам благодарность. Кстати, стреляет она превосходно. Можно предположить, что найдутся те, кто ей поможет.
— Да, несколько самок ещё живы. Но, говорят, самцов больше нет, старик был последним. Да, согласен, самки бы меня при случае убили. И съели. У них сохранился обычай пожирать врагов. И не только врагов.
— Переходим к следующим людям, которым выгодно вас убить.
— Простите, Юрий Николаевич, но оборотни — не люди.
— Всякий, кто иногда выглядит, как человек, а тем более, имеет документы, считается человеком. Давайте не будем спорить о мелких деталях.
— Давайте. Кто там ещё горит желанием избавить от меня мир?
— Трое погибших террористов вряд ли были последними в банде. Только не говорите, что они не банда, а что-то другое.
— Конечно, не последние. «Ван Хельсинг» — большая организация. Хотите называть их бандой — не смею препятствовать. Чем я им-то мешаю?
— А вы сами оцените происшедшее. Трое вооружённых террористов врываются в комнату, где старик трахает какую-то девку. Происходит перестрелка. Террористов убивают, дав им сделать всего один выстрел. Можно предположить, что их там ждали? И что девка — не просто девка, а отлично подготовленный боевик? Три выстрела — три трупа. Можно ли поверить, что стреляла какая-то случайная шлюха?
— Так, как вы описываете, всё выглядит не очень хорошо для меня, — признал Хоттабыч.
— Вот именно. Врагов «Ван Хельсинга» кто-то предупредил. Кто? Четыре человека пошли на дело, выжил один. Очень тяжело определить предателя.
— Я - не предатель.
— Вы — подозреваемый в предательстве. Кроме того, вы затеяли клоунаду с полицией. Зачем? Для развлечения? Вас же могли арестовать, и вы бы выложили всё, что знаете. Впрочем, вы сейчас и так всё выложите. Но отличный мотив убрать вас, а заодно и вашу жену, которая сейчас якобы спит, а на самом деле подслушивает под дверью, у «Ван Хельсинга» был. И не только был, но и остался.
— Это все, кто хочет меня убить?
— Нет. Есть ещё третья сила, куда более могущественная, чем первые две. Произносить её название я не хочу, вдруг ваша квартира прослушивается. Им что-то нужно, не то от предполагаемых оборотней, не то от «Ван Хельсингов». Я не знаю, что именно, да и знать не хочу, ради собственной безопасности. Но в одном я уверен — лично вы им не нужны, а вот помешать можете. Как и ваша супруга, которая тоже знает слишком много. По крайней мере, может знать, этого вполне достаточно для неофициального приговора.
— Во дворе всю ночь стояла чужая машина, — тихо произнёс Хоттабыч. — А в ней четыре человека. На вид — настоящие киллеры. И вторая машина — с другой стороны дома, куда выходит окно спальни. И у тех, и у других есть винтовки.
— Думаю, это и есть третьи, — кивнул Нежный. — Но раз вы живы, приказ о ликвидации ещё не отдан. Пока есть время, расскажите мне, как вы дошли до жизни такой. Это не допрос, а разговор, беседа. Мне нужна информация, а не доказательства. Официальный допрос, если он понадобится и будет возможен, состоится позже.
— Что значит «будет возможен»? — насторожился Хоттабыч.
— Кто знает будущее? Я полицейский оперативник, а не ясновидящий. Дело могут закрыть, такая попытка уже была. А самое главное — все мы смертны, и вы, и я. Кто знает, может, вечером допрашивать будет уже некого.
— Вы оптимист, Юрий Николаевич. Что ж, слушайте, раз вам это нужно.
Майор включил диктофон, и старый фокусник начал рассказывать.
Когда Хоттабычу было чуть меньше тридцати, и его, безвестного и молодого по цирковым меркам иллюзиониста, никто ещё не называл Хоттабычем, его любимая жена родила дочку. Роды дались ей очень тяжело, и когда врачи сказали, что больше детей у неё не будет, она ни капли не расстроилась. Советский роддом произвёл на неё такое сильное впечатление, что второй раз она бы пошла туда только под дулом пистолета. Раньше самым страшным местом на Земле она считала стоматологию, где низкоскоростной бормашиной сверлили зубы без всякого обезболивания, но теперь осознала, насколько ошибалась. Роды без анестезии оказались гораздо хуже. Впрочем, о родах с анестезией большинство советских людей узнали гораздо позже, уже перестав быть советскими.
Хоттабыч был третьим фокусником в роду, и он не хотел, чтобы цирковая династия прерывалась на нём. Ведь женщины не становятся иллюзионистами, почтенная публика предпочитает видеть на арене чудеса исключительно в мужском исполнении. Наверно, женские фокусы надоедают зрителям дома, причём зрительницам — тоже. Дочь не могла продолжить династию, и он просил супругу ещё и ещё раз пройти обследование в лучших клиниках из тех, в которые они могли пробиться. Но это