Я серьезно.
На мой двенадцатый день рождения мы с Майком вернулись домой и нашли записку, прилепленную на металл над духовкой:
Привет, дорогая! Прости, мне нужно поработать. А затем зайти к Дорис. Давай отпразднуем завтра. Если тебе что-то будет нужно, звони. С днем рождения!
Целую, мама
В кастрюле была тушеная говядина, источавшая сладкий и жирный дух, в холодильнике – шоколадный торт с помадкой, утыканный холодными незажженными свечами. Отсутствие взрослых означало невежливое открывание подарков – открытки проверялись на наличие внутри денег, а не чувств – и я завизжала, когда обнаружила пачку со ста двадцатью мелками Crayola. После торта мы с Майком смотрели «Луни Тюнз» и по очереди говорили: «Ты презренный (презренная)», намеренно обмазывая друг друга как можно большим количеством слюны, смеялись до тех пор, пока не начали задыхаться, а наши стаканы, из которых уже в третий раз была выпита содовая, прилипли к журнальному столику перед нами.
Позже Майк заснул на полу в своей спальне, окруженный Хи-Мэнами. Рядом с его животом зиял расколотый Замок Серого Черепа, я накрыла брата одеялом. Ничто не могло его разбудить. Я изучала стену над его кроватью, завидуя, что на обоях у него говорящие животные. «Вот бы стать птицей», – говорил бледный слон. Жираф с короткой шеей мечтал быть пожарным. Какая разочаровывающая мораль для рисунков у детской кровати: «Эй, малыш! Все хотят невозможного!»
Вернувшись на кухню, я раскрасила крылья летящего Пегаса, для каждой мизерной петельки перьев я брала другой оттенок – чистое наслаждение свежей коробкой мелков. Пегас должен быть белым, ослепительно белым, настолько, чтобы было больно смотреть. Но этот великий конь появился из крови обезглавленного тела Медузы, и я подумала, что он должен сиять всеми цветами радуги. Когда я закончила, то оставила на краю дивана для своей матери, нацарапав в углу: «С днем рождения!» У нее он был на следующий день после моего.
В какой-то момент, когда я делала уроки, фары машины отца сверкнули сквозь жалюзи в гостиной, прошивая светом стены, воздушные шары и весь мой день рождения. Я прислушалась. Все, что мне нужно было узнать, могло быть зашифровано даже в звуке. Иногда он доезжал до дома, и единственным звуком был кашель глохнущего двигателя; на следующее утро я видела его сгорбленным за рулем и на цыпочках пробиралась мимо водительского сиденья по дороге в школу. В других случаях дверь быстро захлопывалась после приезда, при этом раздавался короткий металлический звон, и я бежала по коридору, ныряла в кровать и притворялась, что сплю. На этот раз фары потухли, но я не услышала, как закрылась дверь. Я прислушалась, но так ничего и не услышала. И все же решила, что я в безопасности. В конце концов это был мой день рождения. Единственный день, когда всем полагается быть добрыми ко мне.
В конце концов раздался знакомый стук: ручка входной двери ударилась в стену гостиной, там уже давно была выдолблена дыра в штукатурке. Я выглянула в окно и увидела, что дверь его фургона осталась открытой, в салоне горел свет. Бесшумно выйти? Поначалу он не заметил меня, и я стала наблюдать. Его мотало, словно человека, который движется по воде во сне. Казалось, он принес с собой порывистый ветер, и когда он так проходил мимо дивана, мой Пегас соскользнул на пол. Когда отец приблизился к кухне, я затаила дыхание – так еще бывает, когда проезжаешь мимо кладбища, и это затаенное дыхание заставляет тебя чувствовать себя невидимой в своей неподвижности. Я надеялась, что он ударится о стену и тут же повернется в сторону спальни, как те пластмассовые утки, по которым стреляют на карнавале, но он увидел меня, остановился и уперся в дверной проем. Под мышками на его белой рубашке виднелись желтые пятна. «Как будто от чая, – подумала я, – или от мочи».
– Где твоя мать?
– У тети Дорис. – Это была ее лучшая подруга.
«Поздравь меня с днем рождения, – подумала я. – Скажи это. Скажи: с днем рождения!»
– Ты почему не в кровати?
Я показала на открытый учебник:
– Делаю домашку. Почти уже все.
Он пробормотал что-то невнятное, какую-то смесь греческого и английского, а затем оттолкнулся одной рукой от стены. Я было подумала, что на этом наш обмен любезностями закончился, но, придя в себя, он уставился в мою сторону. Казалось, он перестал ориентироваться в пространстве. На что он смотрел? На меня? На недоеденный торт на стойке? Мог ли он видеть воздушные шары, привязанные к моему изогнутому стулу?
– Ты жирная, – сказал он.
Без эмоций, без нажима. Просто констатировал факт.
Я смотрела на пятно засохшего желтка на тканевом коврике перед собой и ковыряла его ногтем большого пальца, пока коридор не заскрипел под его весом и не хлопнула дверь спальни. В моих ушах шумел океан, кровь бурлила. Мой отец нацелился на тело, которое я не могла видеть со стороны, на мои мягкие бедра и мясистый живот – я уже начала считать, что эти места в десять раз больше, чем следовало бы. Когда я жаловалась на свою упитанность, мать говорила: «Ты зацикливаешься на отдельных местах, хотя смотреть нужно на всю картину целиком». И она была права; я снова и снова препарировала саму себя перед зеркалом. До сих пор я с трудом могу смотреть рекламные ролики с девушками, которых показывают по частям – свободная рука тянется в кадр, потом виден только грудастый торс без головы. Я воспринимала себя точно так же: в двадцатисантиметровых складках бедер, в вытянутых слоях жира, выпирающих над джинсовой талией. Мне никогда не пришло бы в голову увидеть себя целиком.
В одиночестве за кухонным столом меня терзало разочарование – за день рождения, о котором я так сильно заботилась, за то, что я поставила себя в еще одно положение, чтобы меня ранили, за то, что я не стала стройнее ради отца. Это те временные отрезки, которые я не могу измерить. Как долго я просидела тогда за столом? Несколько минут? Час? В конце концов я встала и открыла входную дверь, огляделась в поисках неизвестных собак или людей и, никого не обнаружив, выскочила на улицу, чтобы закрыть дверь фургона. Вернувшись в дом, я положила Пегаса на спинку дивана и отправилась в спальню, где обнаружила пьяного в хлам отца, вырубившегося на моем двуспальном матрасе.
Мы часто по очереди приводили его в чувство, осторожно перетаскивая с дивана в спальню, но в этот раз все было по-другому. Он никогда не терял сознание у меня в комнате. Что бы он здесь ни творил, у него всегда хватало ума убежать, а это пьяное чучело моего отца нарушало наш с ним негласный договор.
– Папа, – я пошевелила его руку.
Ничего не изменилось.
– Папа, иди уже в свою кровать.
Он ответил каким-то полухрюканьем, примитивной попыткой что-то сказать, которая повисла в воздухе. Я отвернулась, чтобы не почувствовать ее запах. Мой отец был Гидрой – существом настолько ядовитым, что даже дыхание его было смертельным.
– Папа, папа, иди в свою постель. Папа, папа!
Что-то во мне закипало. С каждым словом «папа» мое горло сжималось все сильнее. Мне была нужна моя кровать. Она была моей, я никак не могла пойти спать к нему в постель, от которой воняло потом, печным жиром и его пердежом.
– Папа!
Я крикнула так громко, как только могла, и тут же пожалела об этом. Его левый глаз открылся и закатился в глазнице. Раньше, чем я успела увернуться, он ударил меня тыльной стороной ладони по щеке, от чего я отлетела на книжную полку и вызвала дождь из кукольных миниатюр и книг в мягких обложках. В страхе, что за одним ударом последует еще несколько, я бросилась на кухню и дождалась, пока он снова не захрапит. Я чувствовала щеками, как тикает пульс.
Дальше я сделала то, чего еще не делала: позвонила матери. «Ты же знаешь, мне можно рассказать обо всем».
Когда она ворвалась в дверь через двадцать минут, на ней легко мог быть надет плащ супергероя.
Мать наклонила мое опухшее лицо так, чтобы лучше разглядеть его на свету, ее прохладные и тонкие пальцы прижались к моему подбородку, а затем велела мне оставаться на кухне. Не знаю как, но ей удалось разбудить его. Драка переместилась в их спальню, а я быстро перебежала в свою, забилась там в угол кровати и спряталась под одеялом. Я чувствовала его запах от одеяла.
Всю меня заполнили песочные часы сожаления. Я разбудила его на секунду и увидела в его блуждающем взгляде, что никого не было дома, мой отец находился в этот момент будто на другом континенте. Я спустила его с цепи в конуре и убежала, но мать призвала его обратно в тело, где бы он до этого ни находился. Разбудив его, она бесцеремонно распахнула дверь конуры. Конечно же, зверь тут же вырвался на свободу.
Дверь их спальни со свистом распахнулась и врезалась в шкаф, стоящий за ней. Дверные ограничители в моем доме уже давно были отломаны. Через несколько секунд распахнулась уже моя дверь.
– Тебе обязательно было стучать на меня? – прошипел отец и сорвал с меня одеяло. – Вот же сучка. Не могла на диване поспать?
Мать забежала и схватила его за плечи.
– Не смей с ней так разговаривать! – крикнула она, но он отмахнулся от нее, как от мошки, и она упала на мой комод.
Ряд аптечных флакончиков с духами опрокинулся как домино, и каждый из них приземлился на пол с тонким стеклянным звоном. Она отскочила назад. «Не вставай, – подумала я, пытаясь внушить ей эту мысль. – Не вставай». Тогда я еще не понимала, что она поднялась, чтобы держать его подальше от меня.
– Все это херня, – завопил он. – Я оплачиваю счета в этом доме. И могу спать, где хочу. Это мой дом!
Пошатываясь, он пошел по коридору, повторяя «мой дом», и это напоминало эхо, которое постепенно затихало с каждым его шагом прочь от моей комнаты. Деревянные ступени подвала стонали, когда он спускался под землю.
Лицо моей матери раскраснелось, глаза расширились. Она присела передо мной на корточки и погладила мои волосы, ее голос одновременно и дрожал, и был наполнен силой.