«Ну и что?» У меня было с собой самое необходимое – ноутбук и паспорт, записная книжка и телефон. Удивительное дело, но я почувствовала себя физически легче, и это не было связано с отъездом рюкзака. У русла местной зеленой линии я вручила свою судьбу практически незнакомому человеку – да еще и греку, – и это казалось мне нормальным. Для девушки, которая бо́льшую часть своей жизни провела, утопая в море тревоги, подобная перемена была просто спасительной.
На остановке метро под названием «Монастираки» я вышла в самом сердце Афин – это был древний район под названием Плака, туристы собирались там на главной площади, с фотоаппаратами на загорелых шеях, и бродили по мощеным улицам, на которых роились торговцы фруктами и стояли магазинчики, где предлагалось заплатить втридорога за бюст Зевса. Я вышла из здания метро и посмотрела вверх: над всем этим возвышался Акрополь, и его руины были настолько безупречными, что выглядели скорее голливудской декорацией, чем реальной историей.
Я прошла квартал от вокзала и так сильно проголодалась за время своей поездки, что уже подумывала в метро съесть свой карандаш, но вместо этого последовала за лысым мужчиной с меню в руках, напрягавшим своими выкриками: «Красотка! Красотка! Садитесь здесь!» – это был верный знак, что я выбрала не тот ресторан. Вскоре передо мной оказался огромный бокал «Стеллы Артуа» (там не было местного пива – это был еще один плохой знак) и греческий салат – настоящий, увенчанный кирпичиком феты, такой гладкой и плотной, что она ложилась на листья, словно горькое соленое масло. Я зарисовала хозяина, который обрабатывал толпу на улице, пытаясь заполнить свои столы. Когда он остановился, чтобы заглянуть мне через плечо, то посетовал, что я не наколдовала ему побольше волос. Он при этом даже не подмигнул, выражение его рта было серьезным, поэтому я положила ему на макушку сноп своих кудрей, и его лицо расплылось в улыбке. «Вот теперь меня будут любить женщины», – запел он.
«Британника для подростков» утверждает, что в современных Афинах «широкие бульвары с цветущими олеандровыми деревьями. Улицы переполнены людьми, трамваями и такси. В старых районах Афин все еще можно увидеть ослов, которые нагружены товарами или запряжены в телеги». Людей тут было много, очень много, но олеандры, казалось, сменились ювелирными салонами и магазинами для новобрачных, а рядом с этими местами роскоши часто соседствовала распродажа одежды и дешевые товары для туристов. После обеда у меня оставалось шесть часов до встречи с Митсосом, поэтому я немного побродила по рынку, заходя в наиболее привлекательные магазины, чтобы ощутить шум кондиционера. Без понятия о том, чем еще занять время, я решила прислушаться к совету Митсоса и направиться в Акрополь.
Если вы не спали уже пару дней, а на улице тридцать шесть градусов тепла, то я не рекомендовала бы вам ходить по греческим руинам. Но если вы все же решитесь, то вам нужно знать то, чего не знала я: туда есть простой путь, а есть сложный. Догадайтесь, какой из них выбрала я. У меня хватало сил для такого восхождения, это ведь не Эверест – но и я не альпинистка. Жара плюс недосып ощущаются как укачивание, и я начала подъем, когда полуденное солнце достигло того состояния, когда способно расплавить все своими лучами. Мне пришлось несколько раз останавливаться в тени, чтобы переждать одолевающее головокружение, мои ноги подкашивались. Люди поумнее меня поднимались медленно и с зонтиками над головой. Пока я отдыхала на тонкой каменной стене, один священник, который выглядел таким же древним, как руины вокруг, бородатый и в черной рясе, тоже решил сделать паузу, сел рядом со мной и начал набирать кому-то сообщение.
По определению Акрополь находится на высоте, но эта приставка, «акро», происходит от греческого слова, которое означает «крайний», и это кажется вполне уместным. Часть подъема была покрыта мрамором и щебнем, вдоль большей части подъема не было перил. Я представляла себе, что останусь лежать здесь в виде неопознанного трупа, и это заставляло меня удерживать взгляд на тропе. Черта с два меня найдут здесь без сознания в пропитанной потом футболке с надписью «Берегись: я пробую заняться наукой». Когда же я наконец подняла глаза, то передо мной возвышался Парфенон – это сооружение я кучу раз видела в учебниках греческой школы, во всех греческих ресторанах мира, во всех энциклопедиях.
Но теперь он был передо мной. Парфенон возвышался, он был настоящим, его реставрировали, и выглядел он таким величественным и древним, как ничто другое из всего, что я видела до этого. В тот момент, когда моя левая нога коснулась гладкого розового камня, правая пронеслась позади меня, и я приземлилась в позу непроизвольного преклонения. Я заплакала, хотя и не собиралась. Я понимаю, как драматично это звучит, вполне в духе греческой трагедии, но, стоя перед этим зданием, перед храмом, возведенным в честь Афины, богини мудрости, храбрости и справедливости, богини всего того, чего, казалось, не было у меня самой – я сжалась, смирилась. Надо мной парили вырезанные из камня боги, и я подумала, стоял ли когда-нибудь мой отец перед Парфеноном и чувствовал ли он себя таким же крошечным, как я сейчас.
Почти два часа я сидела над раскинувшимся афинским пейзажем под огромным греческим флагом, который в 1941 году сняли немецкие солдаты и заменили его на свой символ ненависти. Рядом со мной была установлена мемориальная доска в память о двух мужчинах – Сантасе и Глезосе, которым было по восемнадцать лет, когда они сорвали нацистский флаг в знак сопротивления. Первое имя Глезоса совпадало с именем моего отца, да и вообще отец был рядом со мной почти с самого начала поездки. Может, он был со мной и в самолете. Кто знает, может, наши биологические родители всегда остаются с нами.
Я уставилась на город, который раскинулся внизу. Перед моим приездом сюда все предупреждали меня, что тут будет много мусора, смога и граффити, но, когда я глядела на город с Акрополя, Афины сверкали, как стеклянная мозаика. Я открыла блокнот и быстро зарисовала дорические колонны Парфенона, зная, что они вытянуты по кривым и скрывают неприятную тайну: эти колонны не идеально прямые. Человеческий глаз, как и разум, желает быть обманутым и видит только то, чего ему хочется видеть. Маленький мальчик с темными глазами, близко посаженными друг к другу, и распущенными волосами заглянул ко мне через плечо. Я наклонила эскиз в его сторону, и он одобрительно кивнул, положив маленький, блестящий золотом евро к моим ногам. Он помахал на прощание рукой и улыбнулся, и мама потащила его прочь за рукав рубашки.
Где-то у меня в коленях зародилось странное ощущение и медленно разошлось по всему телу. Это было не то чтобы покалывание, а что-то вроде низкочастотного гула, пульсации басовых звуков. Я уже давно чувствовала себя лишенной корней, но перед Парфеноном мое тело слышало, как сами руины бормочут: «Все будет хорошо. Все будет хорошо. Добро пожаловать домой». Каким-то образом я проделала весь этот путь до Греции, единственного места, куда никогда не хотела ехать, которое больше всех прочих связывало меня с моим отцом и с моим горем, и к моему удивлению, то, что я нашла здесь, оказалось домом.
К тому времени, как Митсос закончил работу и мы встретились на одной из многочисленных площадей района Монастираки, мое полубредовое состояние вовсю заявило о себе. Любой, кто регулярно путешествует, может подтвердить, что хитрость борьбы с джетлагом заключается в том, чтобы не ложиться спать весь первый день в новом часовом поясе – чтобы войти в местный ритм, – а затем как обычно лечь спать ночью. Когда Митсос нашел меня в Монастираки около шести вечера, на его спине висел огромный барабан, а я бодрствовала уже целых пятьдесят шесть часов. Я не отрывалась от своего блокнота, пытаясь оставаться в сознании, но даже эти рисунки превратились в жалкие автопортреты, мешки под моими глазами там были нарисованы в виде темных, удрученных полумесяцев.
– Сейчас мы станем музыкантами, а потом поужинаем, – сказал он. – Может, купить тебе барабан?
Он уже весь вспотел в марлевой рубашке, которую в Штатах любой не задумываясь назвал бы блузкой.
– Можно я буду биться в него головой? – спросила я.
Поначалу он рассмеялся, но потом быстро выпрямился и помрачнел.
– Тебе не понравился сегодняшний день?
– Нет-нет, он был потрясающий. Здесь так красиво, – ненавижу, когда приходится объяснять шутку. – Просто я устала. Обещаю, завтра я стану более нормальной.
Он засмеялся:
– Нет, не станешь.
Митсос борется за сохранение традиций древности, и в его греческой группе около дюжины участников, а их инструменты, в основном ударные, сегодня можно найти разве что в музеях – даже в Афинах.
– Мы играем икарийскую музыку для танцев, – сказал Митсос. – Для меня ничего нет лучше нее.
По крайней мере, это звучало бодряще.
За секунду совершив путешествие во времени и пространстве к себе пятнадцатилетней, я оказалась на репетиции музыкальной группы: скучающая, притворяющаяся заинтересованной, изредка кивающая и растягивающая губы в полуулыбке. Я опустилась на бордюр и прислонилась спиной к облупившемуся деревянному забору, пока группа обсуждала список песен. Мне больше всего хочется написать про это, что их музыка была очаровательной или увлекательной, но, по правде говоря, большинство песен начиналось с повторения одного и того же барабанного ритма – или это была одна и та же песня? – и утопало в неумолимом грохоте, в усыпляющем ритме. В эти минуты я мечтала, чтобы мне, словно Икару, подарили восковые крылья, особенно если это будет означать быстрое падение навстречу своей смерти.
Время от времени я прислоняла голову к ограде и закрывала глаза, но тогда Митсос бил в свой барабан и кричал: «Нет, нет, нет. Ты не заснешь, американская девчонка!» А потом снова раздавался барабанный бой.
Тоненькая скрипачка, чья улыбка была в два раза шире, чем остальные ее черты, тоже договорилась поселиться у него с помощью сайта «Каучсёрфинг». Она изучала традиционный стиль греческой музыки под названием