«рембетика» – скорбные баллады разных изгоев, напевы, похожие на блюз – и играла их вместе с группой. Во время моей жизни в Афинах она неоднократно делала все возможное при мне, чтобы показать, что она близка с Митсосом. Скрипачка продевала свою руку через его руку в метро или же за выпивкой она упиралась лбом в его плечо и слишком громко смеялась над тем, что было не особо смешным. Ладно, принято. Если бы она знала, что я никогда не влюблюсь в другого грека, то могла бы сэкономить силы. А если бы она поняла, что Митсос упускает каждую подсказку, светящуюся неоновыми буквами, которую она ему бросает, то могла бы направить свои ухаживания на более восприимчивого мужчину. Меня поразило, как он смог так удивиться, когда спустя недели она наконец вслух призналась ему в любви.
– Как я мог это упустить? – спрашивал он меня.
Я смеялась, качала головой и говорила:
– Не понимаю. Это как если бы не замечать, что ты горишь.
Каждый, кто когда-либо писал о Греции, заострял свое внимание на еде, но тот первый полноценный ужин в Афинах – вид и запах блюд, которых я не ела с тех пор, как мой отец готовил их много лет назад – был одним из немногих моментов в жизни, когда я столкнулась с чем-то возвышенным. В открытой таверне в Тисио, на окраине Плаки, сидели мы – Митсос, Скрипачка и я – и редкий ветерок приносил нам некоторое облегчение после неистовой дневной жары. Такой ужин – это испытание, которое обычно длится несколько часов, поэтому основное внимание тут уделяется разговору, а не еде, но поначалу я не особо говорила и полностью сосредоточилась на пиршестве, которое устроил нам Митсос. На столе едва хватало места для блюд: там стояло корыто с мидиями саганаки, плававшими в бульоне из спелых помидоров, оливкового масла и сыра фета; хорта, простое блюдо из горькой зелени одуванчика, пропитанной лимоном и оливковым маслом; тарелка баклажанов, фаршированных свежей зеленью и фетой; шампуры с обугленной курицей; жареные цукини и цветки кабачка; корзинки с крошечной, целиком обжаренной костлявой корюшкой.
Какое-то время Скрипачка и Митсос говорили друг с другом, и я была счастлива, что у меня есть время умять все, что есть на столе, но потом, как это часто бывает в Греции, разговор быстро перешел в область отношений. Скрипачка спросила:
– У тебя есть парень в Штатах? А может, муж?
Я не спеша жевала рыбу, не горя желанием отвечать, но прекрасно понимала, что они оба на меня смотрят.
– Нет, ни того ни другого у меня нет. То есть у меня был парень, но он оказался так себе. Так что теперь его нет, – и я принялась за другую рыбку.
Скрипачка хихикнула и подвинула стул поближе к Митсосу.
– А что значит «так себе»? – спросил Митсос.
– Он был греком, – сказала я, – но я не тороплюсь выйти замуж. Знаю, это странно, но сейчас меня больше интересует писательство, чем замужество.
И взяла еще одну рыбку.
– Ничего странного тут нет. В смысле, поглядите на меня, – сказал Митсос и стукнул себя кулаком в грудь. – Мне уже далеко за тридцать, а я не женат.
Скрипачка подсела еще на пару сантиметров ближе.
– Насколько «далеко»? – спросила я.
– В смысле далеко? – не понял он.
– Как далеко тебе за тридцать?
– А! Мне сорок один.
Когда все утихло, я извинилась и заверила своих собеседников, что обычно я более живая, иногда даже веселая, просто мой мозг отказался работать еще пятнадцать часов назад. Они оказались достаточно любезными, чтобы поговорить наедине – для Скрипачки это был счастливый шанс покрутить свои локоны и похихикать еще. Если бы я была в силах поддерживать разговор, то сказала бы им, что курица на шампурах, которую мы ели и которая была обмазана традиционным греческим трио – лимоном, оливковым маслом и орегано, на вкус в точности как в моем детстве.
Остальная часть первой ночи в Афинах прошла в тумане, хотя я и задокументировала ее, потому что мои заметки то и дело обращались к одной главной мысли: ко сну. Поля моего блокнота были сплошь изрисованы вереницами «хр-р» и эскизами кроватей с балдахином, плюшевых подушек и улыбающихся фигурок с крестиками вместо глаз. Я шла с Митсосом и музыкантами, которые догнали нас после ужина, по неровным улицам Плаки, и все они играли песни, пока мы гуляли. Я отставала, улыбалась, пыталась быть добродушной, хотя была уверена, что в любой момент могу рухнуть на брусчатку.
Наконец, около двух часов ночи, мы вернулись в квартиру Митсоса, и я увидела ту жилплощадь, которую мне предстояло делить со Скрипачкой в течение следующих пяти дней. Комната была большой по европейским меркам и напоминала опиумный притон: гобелены и ковры насыщенного фиолетового и бордового цвета устилали стены и покрывали пол, каждая деталь мебели находилась поближе к земле. Было очень жарко – в Греции почти ни у кого нет кондиционеров, и многие, честное слово, верят, что вентиляторы способны вызывать болезни, – но я слишком устала, чтобы беспокоиться. Как только Скрипачка села на свою кровать, я быстро переключила внимание на другой матрас и за считаные секунды рухнула вниз лицом. Я не спала уже шестьдесят два часа.
Пока я лежала и была готова вот-вот вырубиться, Митсос сидел на полу между нами и читал отрывки из комикса, который написала его сестра. Если бы я была у себя дома, то я бы рявкнула на него, чтобы он выметался. Мне не нужна сраная сказочка на ночь, но он ведь предоставил мне бесплатное место для сна – даже если он, казалось, был полон решимости не дать мне уснуть. Греческий звучал сплошняком, и я то и дело проваливалась в историю – там было что-то о старике, который продавал вещи и раз за разом приходил в ярость.
– Твоей сестре, – спросила я, не открывая глаз, – нравятся мужчины?
– Конечно, – ответил Митсос. – А что?
– Просто история немного хейтит мужчин, – объяснила я и зевнула.
– Нет, ты неправильно поняла. Она хейтит жирных и пожилых русских купцов, – сказал он. – Возможно, ты не заметила этого, потому что устала.
Не думаю, что дело было именно в этом.
К счастью, он и Скрипачка ушли пить вино в сад, и прежде, чем он успел закрыть за собой дверь, я погрузилась в сон, такой густой и непроглядный, что не помню никаких снов о полете, Греции или моем отце. Просто наступила долгая, спокойная и такая желанная темнота.
В Афинах язык возвращался ко мне урывками, и хотя я могла уловить суть некоторых разговоров, другие оставались для меня совершенно непонятными. Участвовать в них – то есть говорить бегло – казалось мне невозможным. Часто я ужинала за столом, полным гогочущих греков, и в нужные моменты улыбалась и со смехом запрокидывала голову назад, но в основном я чувствовала себя так, будто кто-то бьет меня по почкам. Хотя я никогда не просила об этом, Митсос был достаточно любезен и часто говорил по-английски, но после нескольких дней блуждания по поездам, улицам и рынкам в одиночку с моим скудным словарным запасом во мне заговорило чувство изоляции. «Британника для подростков» сообщает: «Несмотря на то что история города восходит к мифическим повелителям, Афины, вероятно, были заложены как крепость». Я хорошо это понимала. Часть меня действительно чувствовала себя здесь как дома, но остальная часть была такой же чуждой ко всему, что и раньше. Мое лицо было похоже на греческое, но мои татуировки и незнание языка говорили о том, что я не отсюда. Греческое слово для такого случая, «ксенос», было таким же ругательным, как и в моем детстве; оно больше, чем слово «чужак», показывает, что человек будет выглядеть чужим везде, куда ни отправится.
К третьему дню в Афинах я чувствовала себя так, словно меня ткнули толстым пальцем в грудь, и эта боль не проходит. Бродя по городу, я часто натыкалась на людей или фонарные столбы и извинялась перед теми и другими. Дважды я чуть не попала под машину на дороге, но успевала отпрыгнуть, заслышав гудок и поток колоритных фраз в мою сторону. Я почти уверена, что кто-то крикнул мне: «Трахни свой мелкий шпинат», – хотя просто могла неправильно перевести фразу. Несмотря на свое желание находиться здесь, полностью погрузиться в эту новую среду и впитывать все до капли, мои мысли снова и снова возвращались к отцу. Человек в магазине мог поздороваться с кем-то, и я оборачивалась, готовая увидеть его. Все, кого я встречала, и все, что я видела, напоминало мне о нем. Это не было похоже на ощущение преследования, как в Нью-Джерси и Филадельфии. Скорее на чувство, что я будто бы поехала в отпуск внутрь него самого.
«Британника для подростков» утверждает: «Афинам мы обязаны огромным наследием в искусстве, литературе и некоторых науках, в том числе философии, науке о мышлении». Я намеревалась как раз проверить последнюю науку в этом списке. После происшествия в самолете на День отца – а еще после того дня, когда я включила телевизор и увидела там группу поддержки для детей убийц, – я стала одержима совпадениями. Часть меня задавалась вопросом, не посылает ли мне Вселенная таким образом знаки, но другая, более весомая часть, считала, что это еще один способ избежать прямых размышлений о моей жизни с отцом, в то время как я топтала землю, которая на каждом шагу напоминала о нем. Тем не менее эта тема позволяла выйти за рамки светской беседы – а я ненавижу пустую болтовню, – особенно в такой стране, как Греция, где почти каждый считает себя философом-любителем.
В псаротаверне (это рыбная таверна) посреди оживленного рыночного района я сидела с Митсосом, с его братом и сестрой, а также со многими их друзьями, и все вместе пили пиво, вино, ракомело (это теплая, пряная и сладко-медовая ракия) и ели больше еды, чем имеют право заказать восемь человек. Ответив на некоторые вопросы (и ловко избежав остальных) насчет президента Буша и американской внешней политики, я задала свой вопрос про совпадения.
– Это не по-гречески, – сказал Митсос и сделал большой глоток вина.
Волосы вывалились у него из хвостика и прилипли к щеке. Он обвел взглядом стол и снова посмотрел на меня.