Я думала, что в Афинах я дома, но я ошибалась.
Из ираклионского порта я позвонила своему последнему из хозяев с сайта «Каучсёрфинг» по имени Стелиос, и он сказал мне, что заберет меня через десять минут. К тому моменту я уже начала разбираться в греческом времени, поэтому не волновалась, когда прошло полчаса, все это время ветер развевал мое платье на талии. В темноте дома вокруг порта сверкали, и каждая приближавшаяся машина вселяла в меня надежду: может, мой водитель наконец-то прибыл. Когда Стелиос на самом деле подъехал, то улыбнулся и помахал одной рукой, а другой держал руль самого маленького в мире скутера. Я засмеялась, а потом со стоном подняла свой рюкзак.
– Ясу, Лиза, – сказал он и ухмыльнулся.
Он был одет в полосатую футболку для регби, шорты цвета хаки, поношенные конверсы и был настолько загорелым, что показался мне скорее выходцем с Ближнего Востока, чем греком. Все в нем так и говорило о том, что ему двадцать пять лет – на семь меньше, чем мне; глупая ухмылка казалась несовместимой с черной монобровью, которая висела у него на лице, будто полоска изоленты. До сих пор я еще не встречала никого с более густыми бровями.
Я взгромоздила свой рюкзак на спину и приземлилась на сиденье за ним. У него в запасе был только один помятый шлем, который он же и надел. Я не ездила на мотоциклах с детства, но на Крите почти все передвигаются именно так. В последующие дни я видела мужчин на скутерах, которые рулили одной рукой и одновременно курили, ели, держали нависших детей, громко разговаривали по телефону, едва держась, как будто они просто сидели на табуретке. Я крепче, чем было нужно, вцепилась в талию Стелиоса и зажмуривала глаза, когда волосы попадали мне в линзы на глазах. Он заверил меня, что живет в километре от порта, но мы проехали целых три, а скутер еле катился, отягощенный моей сумкой сзади. Она была настолько тяжелой, что, когда мы подъехали к его квартире и я отпустила Стелиоса, то свалилась с заднего сиденья прямо в ограду из цепей.
Квартира Стелиоса была большой и просторной, с легкими белыми занавесками, которые врывались в гостиную с балкона, тянувшегося по всей длине квартиры. Она была похожа на съемочную площадку для клипа патлатых рокеров из восьмидесятых годов.
– Здесь ты будешь спать, – сказал Стелиос и показал на диван. Я положила свои сумки и осмотрела комнату, а он вынул из холодильника бутылку ракии, достал две рюмки и сел напротив меня.
До моего приезда мы общались по Сети не меньше дюжины раз и обменивались сообщениями, которые поддерживали достаточно кокетливый тон, чтобы я начала беспокоиться, поэтому однажды ночью написала ему что-то вроде: «Я ищу место для ночлега, а не кого-то, с кем можно переспать». Несмотря на его заверения, я достаточно долго прожила на свете, чтобы понять, когда ко мне клеятся, и перед путешествием через полмира, в ходе которого мне предстояло остановиться у виртуального незнакомца, я почувствовала, что сейчас подходящий момент, чтобы четко обозначить свои границы.
Стелиос налил нам по рюмке и придвинул ко мне мою через деревянный журнальный столик, мимо пепельницы, переполненной окурками. Он заверил меня, что после одной рюмки мы пойдем ужинать.
– Спасибо.
Он сморщил свою роскошную монобровь. Боже, как мне хотелось выщипать ее.
– Почему вы, американцы, всегда благодарите людей?
– Это считается вежливым. Манеры, все дела.
Он фыркнул.
– Если я отдам тебе свои органы на улице, ты тоже скажешь мне спасибо, да?
Стелиос пристально поглядел на меня, как будто я его обидела, а затем расплылся в огромной улыбке. Вот же бестолковый. Эта способность впадать из крайности в крайность обычно вызывала у меня тревогу, но он был настолько комичен, что я не воспринимала это как угрозу. Его щеки были мягкими и полными, как у бурундука, но брови были настолько мощными, что один его взгляд, когда Стелиос не улыбался, выглядел пугающе.
– После одной рюмки мы пойдем, – сказал он и придвинул ко мне еще одну рюмку. – Тебе нравится ракия?
– Конечно, – сказала я и взяла полную рюмку настойки.
Мой взгляд переместился вверх и через его плечо на кухню, где на угловом шкафу лежал пистолет. Возможно, заряженный.
– Ямас, – сказала я, стараясь смотреть ему в глаза. – Большое спасибо, что принял меня у себя.
Затем я рассмеялась.
Он выпил свою рюмку одним махом и провел рукой по пухлым щекам, а затем рассмеялся.
– Ты ведь дразнишься, да?
– Да.
– Я не хочу показаться сердитым, но я говорю прямо отсюда, – сказал он и дважды ударил кулаком по своей диафрагме. – Итак. Расскажи мне все.
Он зажег сигарету и уперся подбородком в ладони, как будто правда ожидал ответа на свой вопрос.
– Это чересчур, – рассмеялась я.
– Что значит чересчур?
– Это значит, что ты просишь о многом.
– Ха! Не прошу я о многом. Просто хочу узнать, как там дела в Греции. Не очень-то это и чересчур.
Он улыбнулся тому, что узнал новое слово.
У нас обоих были такие большие прорехи в чувстве юмора, что через них мог пройти военный эсминец.
– Я влюбилась в Грецию, – сказала я.
Он засиял.
– Правда?
– Конечно! Как не влюбиться? Здесь красиво, и люди такие милые.
– Они милые, потому что ты одинокая женщина, ну и, по правде говоря, тебя не назвать уродливой, – он улыбнулся и налил нам еще две рюмки, его колено подпрыгивало. – Не слишком ли рано сейчас поговорить об искусстве?
После трех рюмок ракии мы все еще сидели на диване, и наш план уйти сразу после одной, казалось, накрылся. Я узнала, что он был актером в местной театральной труппе, которая ставила по несколько пьес в год, но его настоящей страстью была фотография. Я немного выпала из разговора про объективы и изо всех сил старалась выглядеть заинтересованной и скрыть, как быстро я пьянею на голодный желудок. Пока Стелиос рассказывал о разных своих проектах, я думала о том, насколько мне комфортно. Я воспринимала его как старого друга, о котором почти ничего не знаю.
Он шагал перед открытой балконной дверью, закуривая уже пятую сигарету с тех пор, как мы тут оказались.
– У меня проблема с людьми. Не знаю, как это объяснить. На сцене мне удается стать кем-то другим, а вот общение с людьми меня беспокоит. С тобой у меня выходит легко, и это приятно, очень, очень приятно, но многие, кажется, не понимают меня, – он снова сел и пристально поглядел на меня. – Понимаешь?
– Не особо. Типа у тебя проблемы с общением?
– Нет. Я вроде могу разговаривать, но мне кажется, что никто не понимает, кто я на самом деле, – он налил нам еще по одной. – После этой мы точно пойдем, иначе никогда не выйдем.
– Может, проблема в том, что ты не знаешь себя? – ха, я тоже могу быть философом. – Ты когда-нибудь влюблялся?
Я боялась, что он снова начнет защищаться, но его лицо расслабилось, как будто ему удалось выдохнуть впервые с тех пор, как я его встретила.
– Нет, вряд ли, – тихо сказал он.
– Милый, если ты не уверен, значит, не уверен. Я могу не знать много о чем, но вот в этом я уверена, – я подняла свою рюмку, и мы залили в себя последнюю порцию ракии. – А теперь давай поедим.
– Я слышал, что в одном местечке, – сказал Стелиос, бросая мне толстовку блевотно-зеленого цвета с принтом, – сегодня вечером будет звучать музыка в старогреческом стиле. Я не знаю точно, где оно, где-то в горах, но мы найдем его.
Я забралась на заднее сиденье скутера и прижалась к Стелиосу всем телом. Прошло уже много времени с тех пор, как я прижималась к мужчине, наверное, целый год, и я закрыла глаза и опустила голову к его спине, которая пахла весной. Мы ехали все дальше по узким горным дорогам, воздух становился заметно прохладнее по мере нашего подъема, и, хотя нам пришлось пару раз спросить дорогу, в конце концов мы отыскали маленькую таверну, которая явно не желала быть замеченной туристами.
Посетители сидели на улице за железными столами в тени деревьев, таких низких и плакучих, что казалось, будто мы забрели в тайный сад. Крупные плитки, некоторые с трещинами, устилали площадку от улицы до сцены, которую обрамляла резная деревянная арка. На полу мягким янтарным светом горели лампы, освещая музыкантов, и все заведение слабо светилось посреди древесной тени. Я сделала тусклые, размытые фотографии мужчин – тот, кто играл на лире, был похож на греческого Майкла Макдональда из 1978 года и играл самые заунывные ноты, каждая из которых была длиннее и печальнее предыдущей. Стелиос заказал бутылку вина и слишком много еды – там были теплые долмадес в лимонном соусе, фава, жареный картофель, курица, дакос. Тут я впервые попробовала дакос, критский салат из ячменных сухарей, помидоров, феты и зелени. Вернувшись в Штаты, я ела его почти каждый день целый год.
Мы вели очень непринужденный разговор, который почти полностью был посвящен отношениям. Разговор прерывался, только когда Стелиосу нужно было спеть, и его громкое вибрато сопровождалось улыбкой во время тех песен, которые он знал так же безошибочно, как и свой алфавит. Он позвал меня на танец, практически умоляя, но я смутилась и отказалась, плотнее усевшись на свое место. Я пожалела, что не запомнила танцы, которые учила в греческой школе.
Стелиос танцевал один, сигарета свободно свисала у него с губ, его движения были грациозными и уверенными, а я отбивала такт, и меня подгоняли песни, которые звучали как само воплощение Греции и моего отца. Хотя почти во всех других местах на Крите звучала поп-музыка, та первая ночь, проведенная в горах, со всей этой едой, вином и песнями, с пологом листвы и огненными звездами, как будто это были дыры в холсте над нами, стала именно тем, что я и надеялась отыскать на Крите.
Во время зябкой поездки на скутере домой я крепко обняла Стелиоса и вдохнула его запах. Я прошептала: «Ты так хорошо пахнешь», – и тут же поняла, что у меня проблемы. Мы продолжали разговаривать, не делая пауз за все сорок пять минут езды, и он постукивал по тыльной стороне моей ладони, чтобы заверить меня в том, что я в безопасности. Той ночью я спокойно спала на диване, уверенная, что нашла правильного проводника.