Перед тем как я отправилась в путешествие, мой психотерапевт в Таллахасси сказала, что я застряла между двумя личностями – одна чересчур ответственная, другая – саморазрушительная. Она была права. Много раз за эти годы я входила в режим веселья и с трудом выходила из него, когда сталкивалась с чем-то трудным. Неудивительно, что я напилась, приехав на Крит. И очень сильно. Стелиос был идеальным собутыльником: молодой возраст позволял ему предаваться загулу, не задумываясь об излишествах. Годы, проведенные за барной стойкой, только способствовали тому, что мои пьянки казались все более обыденными. Я полагалась на оправдание, что, по крайней мере, я не такая, как те завсегдатаи, которых я обслуживала в течение многих лет, или те, кто потерял из-за алкоголизма лицензию, работу, детей. Я успокаивала себя, что, может, и пью, но я не алкоголичка. И конечно, в этом была какая-то доля правды, но еще бо́льшая правда заключалась в том, что я пила слишком много, особенно когда чувствовала тревогу, а Крит – несмотря на то, что я тут же полюбила его – представлял из себя троянского коня, полного проблем.
На второй день в Ираклионе, городе с красивыми граффити, спешащими людьми и уличными артистами, я поехала на автобусе посмотреть дворец в Кноссе, там была древняя минойская столица, где Минотавр якобы бродил по лабиринту, пока Тесей, наконец, не убил его. В детстве я много раз разглядывала это существо на пляжном полотенце отца, висевшем на стене, и была одержима чертами этого человеческого торса, увенчанного огромной головой быка.
Приехав к разрушенному дворцу, я ожидала увидеть нечто огромное и высоченное, ведь мое представление о дворцах, к сожалению, взято в основном из диснеевских мультиков, но Кносс сегодня – это плоская каменная кладка, окруженная россыпью колонн и отверстий, которые вырезаны в потрескавшихся и разрушающихся полах. Трудно было представить себе это место как лабиринт, настолько запутанное пространство, что даже такое чудище, как Минотавр, не могло его покинуть. Невозможно было не удивиться возрасту этих руин – ведь Гомер упоминает Кносс в (гребаной)«Одиссее». Я как раз погрузилась в эту мысль – здесь мог бывать Гомер – и тут услышала звук, не похожий ни на что, слышанное раньше. «Там какое-то животное», – подумала я и пошла на звук через толпу других туристов, которые, казалось, ничего не заметили. Высоко на дереве над входом во дворец сидел павлин с расправленным оперением, десятки глаз на его хвосте смотрели на меня, пока он издавал этот звук. Позже Стелиос сказал мне, что это редкое зрелище, счастливый случай, потому что павлин в Кноссе считается реинкарнацией царя. И это был драгоценный момент, в котором я, впрочем, снова поучаствовала себя одиноко среди людей.
Когда я вернулась в квартиру, Стелиос сидел на диване за ноутбуком, на нем была обычная повседневная одежда, которую он носит, когда не на работе: одни только длинные шорты. Он сказал, что сейчас слишком жарко, чтобы носить что-либо еще, и это правда, но я не могла представить, что мне будет настолько комфортно с кем-то, чтобы расхаживать в одном лифчике и трусиках. И все же он сидел вот так, этот фермер, загорелый от поездок на скутере, лес его черных волос на груди спускался над животом, затем снова продолжался под ним и исчезал под поясом шорт. Я сказала ему, что хочу приготовить ужин в знак благодарности за его гостеприимство, поэтому он надел еще одни шорты, и мы пошли в местную бакалею, где купили все продукты для соуса и пасты к вину, которое я привезла в подарок с Санторини. Пока я воняла на всю квартиру чесноком и луком, он перенес кухонный стол на балкон, чтобы мы смогли поесть в окружении теплого ветерка.
– Нам нужно произнести тост, – сказал Стелиос, поднимая свой бокал вина.
– За что выпьем?
– О! У меня есть любимый тост! – он понизил тон своего голоса на октаву и сказал серьезно: — Sta kali tera erhontai.
Затем он протянул свой бокал, чтобы я коснулась его своим.
– Эм… Не хочешь перевести, чтобы я поняла? – спросила я и подвинула свой бокал назад.
Он засмеялся.
– Да-да. Это значит что-то вроде: «За все то лучшее, что еще не случилось». Как тебе, нормальный тост?
– Прекрасный, – ответила я и чокнулась с его бокалом.
Приведя себя в порядок, мы отправились в бар и там сели за одну сторону столика, прислонились друг к другу и давали друг другу попробовать крепкое пиво с мощными и опасными названиями вроде «Вельзевул», «Иуда», «Кобра». Решив, что продолжать в том же духе слишком дорого, мы ушли и остановились у магазинчика, в котором купили две большие бутылки «Амстела» – настоящего, а не его американскую легкую версию – и вышли к венецианской крепости в гавани. Мы взобрались на огромную каменную стену, ожидая, пока волны перестанут об нее биться и станет можно пройти дальше. Стелиос держал меня за руку, пока мы двигались в темноте по камням и обломкам, и наконец пришли к ровной площадке, где сели под звездами и открыли пиво. Стелиос снова спросил меня о любви, а у меня не очень хорошо получалось объяснить, что такое любовь, на что она похожа.
– Но как ты это понимаешь? – настойчиво спросил он.
Я ответила ему, что любовь интуитивна, ее нельзя представлять себе так же, как и работу почек, но он не поверил.
– Это как будто все твое тело чувствует себя как дома, – сказала я, и он сменил тему.
Мы сидели на стене крепости пятнадцатого века, городской гул заглушали волны, которые бились об эти великие стены, и между нами воцарилась мирная тишина.
– Знаешь, моя девушка не особо довольна мной, – сказал Стелиос.
Я выпрямилась.
– У тебя есть девушка?
Я хотела бы спросить об этом более холодным тоном, но после двух дней бесед о любви и отношениях это казалось подозрительным.
– Да, но я не звоню ей, пока ты здесь.
– Ты думаешь, это нормально? В смысле, она не будет сердиться?
– Меня это не очень сильно волнует. Мы часто ссоримся. Она, как бы это сказать, надоедливая.
– Так почему ты с ней встречаешься? – спросила я и бросила камешек в воду.
Стелиос засмеялся.
– Не знаю. Раньше мы ладили, но теперь у нее всегда с чем-то проблемы.
– Сколько ей лет?
– Девятнадцать.
На этот раз засмеялась я.
– Так вот в чем твоя проблема. Ты встречаешься с ребенком, так что ясное дело, она будет вести себя по-детски.
– Ты думаешь, что мне нужна девушка постарше?
Я услышала в его голосе улыбку.
– Я думаю, что нам нужно еще пива, – ответила я.
Мы завершили эту ночь в баре, которым владела женщина, и это был настолько невероятный факт, что о нем мне сообщили целых пять раз. Бармен налил нам по рюмке на выбор – я выбрала «Джемесон», – и когда он хотел добавить туда лед, я отказалась. Тогда он спросил, не хочу ли я добавить туда колу, и я покачала головой.
– Без всего? – спросил он, и когда я кивнула, он поставил бутылку, вытер руки о барное полотенце и пожал мне руку.
Стелиос сунул деньги в музыкальный автомат – заиграло что-то вроде мрачного трип-хопа, – и когда он вернулся, мы наклонились друг к другу, чтобы поговорить, музыка была слишком громкой, чтобы вести беседу на более далеком расстоянии.
– Каким был твой отец? – спросил он.
Я вздохнула.
– Бо́льшую часть своей жизни я считала его мудилой, но только через некоторое время после его смерти я подумала, что он, возможно, был болен, – сказала я.
– В каком смысле болен? – все это глаза в глаза, не было времени для передышки. Я сделала большой глоток пива.
– На голову. У него там не все было в порядке.
Стелиос ненадолго задумался.
– Но ведь многие люди такие, разве нет?
Нет. К тому моменту я уже поняла, что мне будет легче рассказать, что произошло, чем большинству людей это услышать.
– Он умер не очень-то красиво. И то, что он делал, пока был жив… хорошим не назвать.
– Почему ты не рассказываешь? В последние дни мы говорили по-честному, но на эту тему ты ничего не говоришь, – сказал он и потянулся, чтобы убрать прядь волос мне за ухо.
Я провела ногтем большого пальца по желобку на поверхности барной стойки.
– Люди обычно не хотят слышать подобные вещи, но мой отец убил женщину, с которой встречался, и ее дочь, а затем покончил с собой. Почти шесть лет назад.
Его лицо осталось таким же, каким и было, как будто сказанное мной никак его не взволновало.
– Почему он это сделал?
Меня поражает, что очень часто это первый вопрос, который задают.
– Это невозможно узнать, – сказала я. – И попытки выяснить это довольно долго сводили меня с ума.
Стелиос заказал нам еще два пива, щелкнув пальцами – это движение заставило меня скривить лицо – а затем повернулся ко мне и зажег сигарету.
– Твои родственники в Греции знают об этом?
– Сомневаюсь. Может, и знают. Через несколько дней после всего этого я была у матери, ругалась с ней насчет похорон, и тут нам позвонили из Греции. Кажется, звонила моя тетя. Она все еще думала, что он живет в том же доме. Возможно, она даже не знала, что он развелся. Но мой греческий тогда был очень плох. Я не говорила на нем много лет. Я знала, как сказать «отец» и «умер», но, кроме этого, ничего не смогла бы сказать. Ничего из того, что я хотела ей передать, не получилось. Она говорила что-то о греческом радио, так что по нему могли передавать эту новость. Но это кажется каким-то безумием.
Он кивнул.
– Да, это все не очень вяжется, но, если они позвонили, они наверняка что-то знают, – сказал он и сделал паузу. – Ты сейчас выглядишь не очень весело. Хочешь поговорить о чем-нибудь еще? Или, может, поедем домой?
– Да, давай.
Мы перешли от поцелуев к раздеванию меньше чем за минуту.
Я избавлю вас от размышлений о химии между людьми и о частях тела, которые очень хорошо подходят друг к другу, и перейду к тому, что не оставляет меня равнодушной: грязные фразы на английском языке, за которыми следовало то же самое на греческом, и когда он снова переходил на английский, я требовала, чтобы он говорил по-гречески. Доминирующие позы в каждом углу квартиры, у каждой стены и мебели. Укусы. Шлепанье. Удушение, которое дошло до того, что я чуть не потеряла сознание. И в один момент этого пьяного траха, когда света почти не было, Стелиос стал так похож на моего отца, что мне пришлось отвернуться и усилием воли выкинуть эту мысль из головы.