– Твоего отца убили? – тихо спросила она.
Мне не нужно было знать перевод этого вопроса.
Мои глаза слезились против моей воли, и, хотя я не плакала, я не могла даже в кашле выговорить слово «да». Я просто кивнула.
Получив это безмолвное подтверждение, Адельфа сняла очки, протянула руку и взяла меня сразу за обе руки. Она коротко обняла меня и тихо сказала: Paidi mou. «Дитя мое». Точно так же, как называла меня моя ия-ия. Затем она встала и пошла обратно на кухню. Я знала, что что-то случилось, но не была уверена, что именно.
Ангелина посмотрела на меня, впервые улыбнулась во весь рот и сказала: «Ты больше не одна».
В «Британнике для подростков» нет статьи под названием «ностос», но именно этому слову здесь самое место. На уроках литературы мы применяем его в значении «возвращение домой» или «возвращение по морю». Ностос в «Одиссее» – это возвращение Одиссея на Итаку. Но это более сложное слово. Стелиос рассказал мне, что оно происходит от древнегреческого глагола νέομαι (наомай), который означает «вернуться домой». И еще это половина корня в слове «ностальгия», которое родилось путем добавления греческого слова «ностос» к слову «алгос» (боль). Возвращение к домашней боли. Болезненное возвращение домой. Боль от утраты дома.
Я не понимала, что именно манило меня в Грецию, но сейчас, именно сейчас, мне стало это ясно: мне нужно было вернуться в тот дом, которого у меня никогда не было, в дом, которого мне не хватало. Моя греческая семья ждала – они не теряли надежды, – и я приехала. Я провела так много времени в своей жизни, принимая плохие и опасные решения. И вот, наконец, я приняла хорошее решение. Я решила найти свой дом.
Пустой стол передо мной быстро заполнился едой, и мы втроем – я, Гас и Ангелина – расслабились в присутствии друг друга. Я положила себе салат и картошку, но, несмотря на голод, я была слишком взволнована, чтобы есть, и моя нога непроизвольно подергивалась и трясла стол.
Через десять минут Адельфа вернулась и положила передо мной небольшую черно-белую фотографию моего отца, изображенного там мальчика я сначала не узнала, этому мальчику было лет семнадцать-восемнадцать, его лицо было очень круглым и мягким. На этой фотографии был человек, которого я никогда не знала, но все-таки этот его прямой рот и широкие брови, его темные-темные глаза – было в них уже тогда что-то заметно? Был ли тот человек, которым он стал, виден уже тогда? Мне хотелось, чтобы на снимке он улыбался, чтобы хоть что-то отделяло его от человека, с которым я выросла, но это было так: незнакомец на фото – это мой отец.
Внезапно я заплакала. Адельфа кивнула, провела рукой по моим волосам и сказала:
– Я позвоню твоей тете.
Пролистав черную записную книжку, обитую кожей, она позвонила и поговорила по телефону, я ничего не поняла из этого разговора, потому что греческий звучал слишком быстро, но она улыбалась во время звонка.
– Все хорошо, она приедет, – сказала Адельфа, положив трубку.
– Она приедет из Афин? – смущенно спросила я.
– Нет, детка. Она живет недалеко. В нескольких кварталах отсюда.
– Но… я думала, они переехали. В Афины, – у меня были конверты из подвала отца. До возвращения в город у меня было время подготовиться, распечатать фотографии, понять, что я буду им говорить. В тот самый момент я поняла, что на самом деле не ожидала найти родственников. Иначе я бы ни за что не пришла сюда с пустыми руками. В нескольких кварталах отсюда? У меня ничего не было с собой.
– Да, они уехали. Но потом вернулись, – сказала Адельфа.
Мой отец никогда не возвращался, даже когда его мать заболела и умерла. Мне и в голову не приходило, что другие могут вернуться.
Я продолжала смотреть на вход в таверну, ожидая, что мои родственники ворвутся в дверь. Но вместо этого они медленно поднимались по холму между деревьями и домами в задней части заведения, их силуэты казались небольшим флотом на горизонте, пришедшим в движение. Моя тетя Георгия, ее муж Димитрий и близкий друг семьи: они знали эту деревню, ее короткие пути и прочие закоулки. И когда они подошли еще ближе, я уже не слышала ничего, кроме бурлящей крови в ушах.
Моя тетя Георгия с тростью подошла к столу и обняла меня так крепко, что я чуть не упала. Я и не представляла, как сильно нуждалась в этих объятьях, пока они меня не поглотили. Она выдвинула стул и медленно опустилась на него. Мы сидели лицом друг к другу так близко, что я чувствовала тепло ее коленей своими. Люди, которые помогли нам воссоединиться, смотрели на нас, улыбаясь, и несколько раз произнесли одно и то же слово: тавма. Я постаралась запомнить его, чтобы потом посмотреть в словаре.
Георгия трижды перекрестилась и сказала:
– Гарифалица.
Я чуть не задохнулась при звуке своего греческого имени. Это имя было дано мне отцом, моей ия-ия. До этого момента я искренне забыла о его существовании – никто не называл меня так уже лет двадцать. Услышав его, я открыла какую-то давно закрытую дверь. Я не только была гречанкой, я была и должна была быть дочерью своего отца. И несмотря на разрыв в двадцать пять лет, я сразу вспомнила Георгию, это какая-то телесная память. Я знала ее до мозга костей.
Не знаю, как долго мы с тетей смотрели друг на друга и плакали, но заполнили кафе – а может, и всю деревню – тихим благоговением, пока слезы катились по нашим щекам, а мы молчали. Нам не нужно было разговаривать. Вместо этого мы сидели с ней, не веря, что это происходит, и я испытывала глубочайшую радость в своей жизни.
Вторым, что сказала мне Георгия, было то, что за день до этого она помолилась в церкви, чтобы отыскать меня – зажгла свечи и трижды перекрестилась перед Теотокос, Богородицей, именно с этой целью. В этот же день и я первоначально намеревалась посетить их. И вот я сидела там, со своей потерянной семьей посреди деревни моего отца, молитва была услышана.
Третьим, что сказала мне Георгия, было вот что:
– Ты не уедешь.
И я знала, что это правда – не было никакой возможности это отрицать, – но так как я всю жизнь испытывала панику, то всегда должна была знать, где запасной выход. Я обманывала себя тем, что не буду навязываться им, но когда я более внимательно изучила свое нежелание, то обнаружила за ним правду: я просто не была готова к тому, что может случиться. Тем не менее я с улыбкой согласилась и позвонила Стелиосу, чтобы он не волновался, когда я не вернусь.
– Я нашла свою семью, – сказала я, и мой голос дрогнул.
Тогда я впервые произнесла это вслух.
– Я с нетерпением ждал, когда услышу это, но я знал, что у тебя получится. Давай, побудь с ними, – сказал он и улыбнулся.
Я слышала эту его улыбку всю дорогу из Ираклиона.
Когда мы вышли из таверны – моя тетя, ее муж и я, – то медленно пошли по грунтовым дорожкам, опоясывающим деревню, а траншеи между домами напоминали вены на теле. Несколько часов после этого мы не произносили ни слова по-английски. Моя тетя не говорила даже на разговорном английском, и, хотя нам удалось немного пообщаться, я судорожно искала слова в своем карманном словарике, делала очень много оговорок, мы обе качали головами и улыбались.
– Простите, – то и дело говорила я, – я не понимаю.
Что еще я могла сделать? Конечно, я могла изъясняться на каком-то основном уровне – заказать еду, поговорить на несколько тем – но рядом с этими родственниками, у которых был сильный акцент, которые быстро разговаривали, я очень жалела, что до своего приезда я не учила язык усерднее. Я чувствовала, что они думают: «Какой грек не знает своего языка?» Возможно, я говорила более свободно, когда они видели меня раньше, девочкой с поцарапанными коленками. Это было похоже на глубокую неудачу, на предательство самой себя. И хотя в нашей пантомиме, в этих повторяющихся попытках пообщаться было нечто прекрасное, я хотела узнать и понять гораздо больше. Но просто не владела языком для этого.
Когда мы пробирались по узким дорожкам между домами, большинство из которых были увиты виноградными лозами, у меня было четкое ощущение, что меня выставляют напоказ. Мы остановились у дома, где жил первый двоюродный брат моего деда, и женщина, чье имя означает «свобода», улыбнулась и четыре раза обняла меня. На столе оказались тарелки с арбузами и медовухой, бутылка ракии и пять стаканов, по случаю даже был включен кондиционер, который совершенно не охлаждал помещение. Как и во многих культурах, здесь хозяева будут наполнять ваш бокал всякий раз, когда он пустеет. А еще они будут уговаривать вас выпивать по любому поводу. Многие считают, что в Греции все время пьют узо, но за всю мою поездку никто не предложил мне ничего другого, кроме домашней ракии, прямо из перегонного аппарата во дворе, токсичность этого напитка была неопределима, да еще и наливали его из бывшей двухлитровой бутылки для воды. Я была себе благодарна за долгие годы пьянства и работы барменом, это оказалось неплохой тренировкой.
Свобода сказала нам, что увидела меня, когда я шла раньше днем, и хотя она не знала, кто я, но была уверена, что я не просто туристка. Показав на свои губы и глаза, она сказала:
– Видишь? Ты выглядишь так, будто живешь здесь.
И она, и тетя повторили слово «тавма», которое я услышала еще в таверне Николидакисов, и записала его, чтобы потом изучить. Позади них на приставном столике стояла фотография моего отца в рамке – та самая, которую Адельфа показывала мне в кафе. Я уставилась на нее, пока они улыбались. Кем он был?
Перед тем как мы ушли, Свобода отлучилась в другую комнату и вернулась с вязаным белым шарфом, который повязала мне на голову. Кружево было таким удивительным и тонким, что если бы я могла говорить, то пошутила бы, что она только что пообещала меня своему сыну в жены. Она поцеловала меня в обе щеки и крепко обняла. Когда мы выпустили друг друга, она вытерла влажные полосы на своих щеках. Казалось, она связала этот платок много лет назад как раз на случай, когда этот день наступит.