Так как Виктория Павловна не могла справиться с готовкой одна, обычно приглашалась тихая, молчаливая и вечно мрачная Лиза. Виктор каким-то образом узнал, что эта Лиза когда-то работала в кагэбэшной столовой поваром, давно вышла на пенсию, но по старой дружбе помогала Виктории Павловне в организации обедов. Кое-что Лиза готовила у себя, привозя судки и кастрюльки на такси прямо к подъезду. Но основная работа шла на кухне Заботиных.
В столовой на стол укладывалась безупречная крахмальная скатерть, способная поспорить по белизне со свежевыпавшим снегом в Арктике. В центр помещалась хрустальная ваза с орхидеями, после чего расставлялся старый фарфор, раскладывались столовое серебро и салфетки. Сама столовая выглядела довольно аскетично — у двери располагался старый посудный буфет, на стенах несколько старых репродукций на кулинарные темы, вроде натюрмортов с дичью и фруктами. Большой стол чуть выступал в эркер, из которого в солнечные дни на блестящий дубовый паркет падали столбы света, казавшиеся материальными, осязаемыми. В столовой пахло деревом, мастикой, чуть-чуть вином и едва уловимо — теми многочисленными обедами, которые здесь устраивали.
В последний раз на таком обеде подавали сливочный крем-суп из боровиков, перепелов, запеченных с черносливом и гречневой кашей, салат по-царски с икрой, котлеты по-киевски, седло барашка с чесноком и травами, грибное рагу, рататуй, а на десерт кофейное желе и фирменный заботинский блинный пирог с медовой помадкой и орешками. О, в этом доме знали толк в еде!
Виктор явился пораньше. Дверь ему открыла Лиза в цветном переднике. Этот старый динозавр сухо поздоровался и ни о чем не спросил, как будто и не прошло пять лет с тех пор, как он в последний раз входил в эту дверь.
— Елизавета Сергеевна, рад вас видеть, — расшаркался Виктор. — Вы все такая же!
— А ты пооблез, голубь. Не сладко, поди, за границами, — угрюмо ответила она.
— «И дым отечества нам сладок и приятен…» и так далее. Что Виктория Павловна?
— Занята. Иди в библиотеку. Дожидайся там.
Динозавр в переднике уплыл на кухню.
Как же он обожал житейские игры и условности этого дома, ценил их неизменность, так безнадежно устаревшую в их изменчивом мире.
Пригладив перед зеркалом волосы и щелкнув пальцами по хрустальным каплям на бра, он отправился в библиотеку. Здесь он чувствовал себя лучше, чем дома.
В библиотеке было сумрачно и тихо. Книжные полки до потолка, большой кожаный диван у окна, глобус, лесенка на колесах, вечно какой-то грустный фикус. Виктор мог поклясться, что на нем не появилось ни одного нового листочка за пять лет.
Книги здесь были такими же грустными, старыми и пыльными. В годы своей мятежной и не очень щепетильной юности Виктор стаскал отсюда букинистам с десяток томов, заменив их на полках похожими по цвету пустышками. Деньги выручил приличные. Хорошо еще, что у Олега Ивановича не было привычки ставить свой экслибрис. Подкатив лестницу к правому шкафу, Виктор взобрался на самую верхнюю ступеньку и потянул на себя книгу, которую оставил в качестве одной такой замены. Пыль, мрак, шито-крыто. Он еще раз убедился в том, что совершенно точно понял хозяев этого дома. Собрав свою библиотеку и изобразив ее такой, какой она должна быть, Олег Иванович Заботин успокоился и больше не дергался. Библиотека, живущая движением книг, давно бы раскрыла пропажу. Библиотека мертвая надежно хранила преступление Виктора. И это ему нравилось больше всего на свете. Мир, в котором ничего не меняется, где сплошная видимость, — мир блаженный.
Подхватив шикарное и очень старое издание пословиц и поговорок Даля, Виктор плюхнулся в кресло. «Снегу нету, и следу нету» — бросилось в глаза на какой-то странице. Он улыбнулся.
Через мгновение в кабинет вошел сам старик. Он рассеянно, не глядя по сторонам, открыл один из шкафов, порылся внутри, хлебнул чего-то и только после этого заметил Виктора.
— А! Вы уже здесь! — Олег Иванович подошел ближе и пожал руку гостю.
У Виктора после таких пожатий всегда возникало непреодолимое желание помыть руки с мылом, настолько они были липкими и холодными. Это был на редкость неприятный старик с ласковым взглядом дурака, убежденного в том, что никто об этом не догадывается.
Передние зубы Олега Ивановича давно выпали, а зубной протез он вставлял только в самых крайних случаях. Из-за этого шамкал и пришепетывал. Был он упрям до идиотизма и спокоен в своем упрямстве, как хорек, преследующий добычу. Те, кто его хорошо знал, зарекались спорить с ним, потому что даже спокойного человека он был способен довести до белого каления откровенным отсутствием логики в суждениях. Когда-то Олег Иванович писал учебники по марксистко-ленинской философии, а после «кончины» Союза переключился на безответный спор с Ницше, Кантом и Шопенгауэром. В свое время Виктор даже отвозил в одно издательство печатную рукопись Заботина, которую приняли почему-то с горестным вздохом.
Причины, по которым старый болван держался на плаву, оставались загадкой. Деньги в этом доме возникали словно из воздуха. Такое положение вещей казалось Виктору очень любопытным и удивительным. До сего момента он не задумывался о том, на какие средства Заботиным удается содержать свой привычный мир. Уж конечно не за гонорары с бредовых книжонок, которые продолжал писать Олег Иванович. К тому же их Ленечка в доверительной беседе признался Виктору, что родители давали весьма крупные суммы, когда маленький Ваня заболел. Тут было над чем поразмыслить…
Виктор взял себе за правило поддерживать беседу с Олегом Ивановичем ровно так, как от него ожидалось — то есть не спорить или придерживаться нейтральных реплик. А беседу старик мог начать с любой темы и в любой момент. Иногда даже складывалось впечатление, что он просто продолжал вслух то, о чем думал минуту назад.
— Знаете, друг мой, смотрел на досуге один старый фильм… Герой говорит: «Царя шлепнули!» — и протягивает другому «Известия». Тот читает, улыбается. Какая же ненависть должна была быть к последнему Романову, чтобы люди так реагировали на его убийство!
Олег Иванович всплеснул руками и посмотрел вопросительно на племянника. Виктор понял, что от него требуется реплика.
— Ну, вы смотрели фильм, причем советский. То есть это художественный вымысел с идеологической направленностью. Но то, что Николай привел Россию к печальному концу, — бесспорно. И канонизировали его и семью за мученичество. Он, насколько мне помнится, был помазанник Божий.
— Фу! Меня всего передергивает, когда вижу «икону» Николая Второго. Да, мученическая смерть. Таких невинно убиенных — миллионы. Почему Романов святой? Что он сделал? Делал детей, как все, был верным мужем и отцом до конца, писал пустопорожние дневнички, курил, пил водку, принимал парады и послов, слабовольный, мягкий интеллигент, которым все крутили как хотели, с одной стороны, а с другой — беспримерный гордец, ввергнувший Россию в жуткую войну, не желавший ни на шаг поступаться своими иллюзиями относительно своей богоизбранности. Кто-нибудь задумывался, почему современники этого царя даже не дрогнули, когда стало известно о его расстреле, — ни правые, ни левые, ни сами монархисты? Почему все перед Февральской революцией относились к Романову с презрением и насмешкой? Почему этот человек так настроил против себя Россию? В чем же святость Романова?
— А как же идея сакральности царской власти? — поинтересовался Виктор с едва скрываемой иронией, которую позволял себе только один на один со стариком.
— О, я далек от мысли о такой сакральности. Уважаю ваше мнение, но согласиться с ним не могу. И делить мучеников на правильных и неправильных, на помазанных и не помазанных не хочу. Это не ко мне. Это против моих принципов, против здравого смысла. Да и против христианских. Нет в учении Христа VIP-христиан, христиан бизнес- и эконом-класса. Нету! Все равны перед Господом. Ни бриллиантов, ни золота, ни званий, ни регалий, ни дипломов на тот свет не унести. «Помазанника» (как и все прочее) придумали грешные люди, чтобы тешить свою гордыню, чтобы оправдывать свою власть над такими же людьми из плоти и крови. Сотни тысяч людей, достойней Романова, более крепких в вере и в своих принципах, праведники даже и мученики не менее его, сгинули в крови. А что сделал человек Николай Романов, чтобы удостоиться чести святой и великой быть ликом на иконах? Только что был «помазанником» и в губительном безволии отдал и себя, и семью невинную свою на заклание? И к тому же — не на арену римскую шел, как первые христиане. Жить надеялся. Ну да бог с ним. Человек слаб. Но я категорически против человека Николая Романова, Николая Кровавого (после Ходынки, после Кровавого воскресенья) на иконах.
— Это не удивительно, — заметил Виктор.
— Ах! Не говорите! Считаю величайшей ошибкой такие спорные личности, как Николая и Александру Романовых, возводить в святые. Решение это — политическое или с оглядкой на власть предержащую. Сейчас люди ведь не глупые. Историю хорошо знают. Да, ужасная смерть. Да, необходимо было реабилитировать и достойно похоронить. Но совершеннейшая нелепость возводить в святое достоинство и спешно писать с них лики на иконах! Многие этого просто не понимают и удивляются. Как же так можно? Что сделано этими «святыми»? Какие праведные дела? Витте… Витте… Где же это?.. — Олег Иванович нацепил мгновенно очки, полез за какой-то книгой, перерыл быстро, как мышь, тяжелые тома, по-мышиному же тыркаясь носом в страницы, нашел необходимое, торжествующе зачитал: — «Отличительные черты Николая Второго заключаются в том, что он человек очень добрый и чрезвычайно воспитанный. Я могу сказать, что я в своей жизни не встречал человека более воспитанного, нежели ныне царствующий император». Да ежели каждого только воспитанного человека да в святые! Святцев-то не хватит! А?
После чего торжествующе уставился на племянника. За очками чуть выпуклые глаза Олега Ивановича походили на два подпорченных куриных яйца. Порча выглядывала зрачками — бледно-серыми, неподвижными, мертвыми. Виктору даже почудился сероводородный запах.