одило между родителями.
Тишина не пугала Андрея. Он старался не замечать ее. Утром бегал, как обычно, завтракал, уезжал в офис. Работа и подготовка к переезду в Нижний отнимала большую часть дня, да так порой, что думать о чем-то постороннем времени у него не оставалось. Семен с расспросами не приставал, только пытался вытянуть в боулинг или в сауну «снять стресс». Добрая душа. Вряд ли Сема понимал всю сложность происходящего.
Валентина зря угрозами не разбрасывалась. Она что-то готовила в офисе. До него доходили сведения о ее наездах к бухгалтерам. Потом она потребовала отчеты по текущим проектам, которые вела фирма. Андрей не спорил и не препятствовал. Валентина несколько лет не занималась делами, отойдя в сторону еще на стадии первых крупных заказов, и что она почерпнет из нынешней ситуации на строительном рынке трудно было понять.
Через неделю Валентина забрала из частного пансиона в Монино свою мамашу. Старухе на днях исполнялось 95 лет, и она почти ничего не соображала. Может быть, жена действительно вдруг воспылала нежной заботой к матери, а может, просто хотела досадить Андрею, даже в лучшие годы едва выносившего эту склочную, упрямую до идиотизма старуху. Валентина сама за ней ухаживала, снося и каркающие ругательства, и дурное поведение. Оказалось, Валентина могла вполне спокойно пережить даже то утро, когда Нина Ивановна размазала все фекалии не только по простыням, но и по мебели в отведенной ей комнате.
Старуха лишь несколько часов в день вела себя сознательно, отдавая себе отчет в том, где находится и рядом с кем.
— Разбогатела, сучка, — иной раз ласково начинала она разговор с дочерью. — Домик отгрохала, мебель заграничная. А мать в занюханную богадельню сдала, да? И плевать, что ее там санитары-кобелюки насильничают, деньги отбирают. Сука ты сука, я ж ли тебя не рОстила, я ж ли тебя не хОлила, в попу целовала на каждый чих?
— Ты-то? — отвечала Валентина беззлобно. — Авоськой да шнуром ты меня, помню, хорошо туда «целовала». Синей ходила неделями.
— Мало ходила, — кряхтела Нина Ивановна, закутанная после ванной в банный халат с головы до пят, — если ты теперь такая курва.
— Да? А что ж теперь эта курва тебя моет, одевает, кормит? И живешь ты не в поганом доме престарелых, где пара тапок на троих, а в дорогом заведении с медсестрами? Сто пятьдесят тысяч рубликов в месяц, мамочка.
— А мне чихать, сколько. За то, что ты дышишь, никакими деньгами не расплатишься. Ведь хотела аборт сделать, да бабы отговорили.
— Я в курсе, — миролюбиво соглашалась Валентина.
— И кобеля по себе нашла. Ни доброго словечка, ни привета.
— Будто он от тебя много добрых словечек слышал…
— И не услышит!
Их разговоры не забавляли Андрея. Обычно он уходил в цокольный этаж к бильярду, или бегал, или смотрел фильмы в спальне, отгородившись наушниками.
…В условленный день, дрожа от нетерпения, Андрей приезжал в знакомое маленькое кафе и неизменно находил там Иру. Она продолжала приходить туда, хотя какая-то неуловимая печаль лежала теперь между ними. Каждый раз, когда она смотрела на Андрея, у него возникало что-то вроде сердечной боли, от которой не спастись лекарствами.
Они сидели у большого окна, за которым тихо падал снег. Ира смотрела на снег и заметила, что он кажется ей апельсиновым и теплым от света фонарей.
Троллейбусы, мчавшиеся мимо кафе, разбрасывали искры. Из-за них она каждый раз невольно вздрагивала, словно от плохого воспоминания.
Нежность к ней почти лишала дыхания. И это чувство не проходило со временем…
Они говорили о самых обычных вещах, смеясь и дурачась, кормя друг друга кусочками бисквита, уже растерзанного на тарелке их общими усилиями.
Во что они играли, во что ввязались вопреки судьбе? В свое время они поиграли в любовь и разошлись на годы. За это время каждый обзавелся семьей. А потом случайно столкнулись. Обрадовались друг другу так, словно ждали этой встречи, как несбыточного счастья. После этого закрутилось все неожиданно и странно, безумно и страстно… Разве о таком можно было жалеть?
Она любила неуловимым движением поправлять его непослушную челку, бессознательно утверждая свое право прикасаться к нему с таким нехитрым жестом внимания.
Ира смотрела на него с улыбкой, словно на ребенка. Она теребила и поправляла свои волосы плавным движением руки, отпивала из бокала вино, тихо смеялась — и все выходило как-то тревожно и растерянно. Андрей знал, что разговор о вещах, которых она боялась, неизбежен.
Они много говорили, а иногда молчали, просто глядя друг на друга, как будто искали что-то в глазах друг друга. Возможно, ответы на известные им обоим вопросы.
— Давай съедемся, Ира, — повинуясь порыву, предложил он однажды.
— Что? — она тихо засмеялась. — А Валентина и дети?
— Не говори о них.
— Почему?
— Просто не говори.
— Тогда, может быть, поговорим о моем Лене и о моих детях?
— Зачем?
— Затем, что они у меня есть, Андрюша.
Он усмехнулся, покачав головой.
— Ну что ты? — она погладила его по щеке.
— Мы могли бы уже давно быть вместе. Даже сейчас. Поедем в Нижний…
Ира ничего не ответила. Новая вспышка за окном заставила ее на мгновение зажмуриться.
— Хочешь, пересядем? — спросил он.
— Нет, не надо. Мне здесь нравится. Ты же знаешь. Я люблю сидеть у окна. Весь мир как на ладони. Знаешь, я бы и спала у окна, и готовила, и принимала бы ванну. У окна, за которым деревья и трава. И солнце. Все-все за окном.
— В нашей городской квартире я так и сделал. Валентине не нравятся большие открытые окна. Она их шторами закрывает, — сказал он.
— Ненавижу шторы, — поморщилась она. — За ними всегда что-то прячется.
— Валентина, — обронил он иронично.
Они засмеялись, уткнувшись лбами. Так просто и уютно им было вместе.
Все, что происходило до этой встречи в кафе, походило на сон. А что будет после, Андрей не имел представления. И спрашивал себя — согласился бы он пройти все заново, зная, что все закончится в этом кафе? «Наверное — да», — отвечал он своему внутреннему судье.
Минуты, казалось, пролетали, оставляя после себя горечь во рту, словно после неудержимых слез.
Здесь и сейчас. Все. Они оба это чувствовали, знали. И избегали касаться не больной — кровоточащей темы…
Не хотелось никуда идти. Не хотелось ничего делать…
Валентина перестала спрашивать, где он бывает. Даже не упрекнула его за отсутствие в день празднования именин старухи. Но он догадался, что его и не ждали на этих именинах, больше походивших на девичник. Какие-то ее подруги перепились и остались ночевать в доме. Нина Ивановна, разряженная, словно сама смерть решила одеться приличнее, дремала, забытая всеми, в темной гостиной перед работающим телевизором. Андрей чувствовал себя лишним здесь.
На следующее утро Валентина, явно страдавшая от похмелья, впервые обратилась к нему, попросив отвезти мать обратно в Монино.
— И, пожалуйста, не собачься с ней. Она от этого еще больше заводится.
Старуху привели к BMW Андрея и усадили на заднее сиденье. В голове у тещи снова прояснилось.
— Вот нагажу в вашей драгоценной тарантайке, будете меня помнить!
— Будем, будем, — пообещала Валентина, укладывая ей под бок сумку с вещами. — А если станешь вести себя нехорошо, зятек твой выкинет тебя на обочину, там и сдохнешь, как собака. Поняла?
Нина Ивановна заперхала, захихикала, давая понять, что такой вариант ей тоже подходит.
Путь до пансиона — всего каких-то пятьдесят километров. Миновав МКАД, Андрей летел в потоке машин по шоссе Энтузиастов. Старуха всю дорогу что-то бубнила себе под нос, рылась в сумке и смотрела в окно. Уже на Горьковском шоссе вдруг заволновалась, зашуршала сильнее. Андрей попытался в зеркальце заднего вида рассмотреть, что теща задумала. Движение утром на Горьковском было интенсивным, и он всеми силами старался не упускать из вида дорогу и маневры других машин. Много дней спустя, уже в больнице, он думал, что надо было бы сразу перестроиться, снизить скорость и вырулить к обочине…
Нина Ивановна в зеркале не просматривалась, копошась где-то вне поля зрения.
— Ивановна, ты чего там делаешь? — спросил он как можно более доброжелательным тоном.
— Не хочу, — раздалось в ответ.
— Что?
— Не хочу в богадельню. Возвертай взад! Возвертай меня! Буду у вас жить! Или тут вылезу…
Андрей с яростью увидел, как она уже пытается открыть дверь на полном ходу. Это, конечно, у нее не получилось, так как двери были заблокированы. Старуха, упираясь ногами в противоположную створку, упрямо толкала и толкала. А потом спустила штаны…
Андрей выматерился и пытался остановить неизбежную диверсию, которую вознамерилась совершить полоумная теща.
Потом события приобрели стремительность разворачивающейся пружины. Перед глазами замелькали кадрами куски выхваченного из реальности пространства. Стоило лишь на мгновение отвлечься, и весь мир обрушился на него. Подушка безопасности, в которую он уткнулся, стала той самой точкой, после которой наступила темнота.
К месту аварии спешили мигалки. Раскуроченный BMW, старый фордик и «ауди», казалось, закатили смертельную попойку на обочине. Рядом с BMW сидела смеющаяся старуха, на которой не было ни царапины.
Леня
Он даже обрадовался, когда Ваня попросился с ним в аэропорт. В последнее время они с сыном мало разговаривали, и это угнетало Леню. Он не знал, как подступиться к взрослеющему Ваньке. Он быстро и незаметно перерос сказки и наивные детские «почему?». В свои тринадцать лет вытянулся и ростом почти догнал Иру. Серьезность и какая-то очень естественная самодостаточность его смущала Леню и одновременно заставляла немного завидовать. Было очевидно, что сын совершенно не унаследовал застенчивость отца и его вечные сомнения в отношении к себе окружающих. Если Леня в его годы мучился вопросом, как, кто и что о нем думает, то Ваньке были незнакомы такие терзания. Индивидуализм и совершенное равнодушие к кривотолкам за спиной, вероятно, стали визитной карточкой нового поколения молодых, одевавшихся так, как им хотелось, украшавших себя, как нравилось, и общавшихся так, как они считали нужным. И чихали они на всех, кому это не нравилось. В этом было, на взгляд Лени, много дерзости и даже разгильдяйства, но и много внутренней свободы тоже. Такой свободы он за собой никогда не знал, подчиняясь сначала правилам, которые ему внушили родители, и потом — которые сочинил сам.