Если ты заметил, я не пользовался этими деньгами. Мы жили только на проценты с капитала. Обо всем этом мне пришлось написать в завещании для Лени. Я не знаю, как сын поступит, но вполне допускаю, что эти деньги он вернет в нынешний Литфонд. Впрочем, если это случится, то только после моей смерти. Я не хочу доживать свои дни в старческой нищете.
— Благородство вашего Лени порой граничит с глупостью, — презрительно скривился Виктор, затыкая уши наушниками от плеера.
— Это не глупость, — тихо произнес Олег Иванович.
Во время пересадки в Цюрихе они пообедали в одном из аэропортовских ресторанов, пошлялись по красочным бутикам, чтобы убить время. И не сказали друг другу ни слова. Виктор старался не упускать старика из виду. Ему очень не хотелось, чтобы тот позвонил куда-нибудь и устроил каверзу. Старый интриган вполне был на такое способен. Виктор не жалел его, хотя готов был поверить в то, что тот действительно не имеет отношения к смерти коллег по комитету. Вполне может быть, что старик говорил правду. Однако делу это обстоятельство не мешало.
Уже на подлете к аэропорту «Руасси — Шарль-де-Голль» Олег Иванович спросил у него:
— Так что же ты намерен делать с ними?
— С кем? — не понял Виктор.
— С этими деньгами?
— Добавлю к ним те, что выручу от продажи московской квартиры, и буду жить рантье в каком-нибудь домике в швейцарском кантоне. Путешествовать, конечно, по миру. Отдыхать. Может быть, займусь фотографией.
— И все? — прищурился Олег Иванович с хитрой улыбкой на морщинистом лице.
— А что еще надо творческому человеку?
— Да, в самом деле, что еще надо… Значит, в Россию ты возвращаться не хочешь?
— А что мне там делать, в этой вонючей стране?
— Да, боюсь, там тебе действительно делать нечего, — снова согласился старик.
В своих путешествиях Виктор уже был в этом аэропорту, только в другом терминале. Пройдя зону таможенного контроля, Виктор с улыбкой вздохнул полной грудью европейский воздух. Все здесь было правильным, красивым, упорядоченным. Ему казалось, что впереди его ждет счастливая, беззаботная, долгая жизнь. Надо было только довести дело с этим поганым стариком до конца. Но здесь Виктор не видел проблем. Олег Иванович, судя по всему, смирился с потерей капитала и плелся следом за ним как побитая собака.
Краем глаза он увидел направлявшуюся к ним группу людей. Это был французский таможенник, человек в форме сотрудника аэропорта и трое полицейских.
Виктор инстинктивно посторонился, уступая им дорогу, но они остановились прямо перед ним.
— Bonne journée! Vous Viktor Lebedev? Un citoyen de la Russie?[18] — спросил один из полицейских.
Виктор непонимающе взглянул на него, потом на Олега Ивановича. Старик выступил вперед и перевел Виктору вопрос, потом ответил:
— Oui, c'est vrai. Quel est le problème?[19]
Полицейский кивнул и продолжил:
— Sois sage s’il ne connaot pas la langue, puis le traduire[20].
— Oui, bien[21].
— Monsieur Lebedev, nous avons a vous arrêter sur un tribunal de Londres de mandat dans lequel vous avez été accusé d'avoir causé une perte financière pour la société «Datiko-net». Vous comprenez les charges? Je vous demande de sortir ses mains[22].
С каждым новым словом, которое переводил Олег Иванович, Виктор серел. Он и представить себе не мог, что его невинная шалость с компьютерами своих бывших работодателей обернется так странно и так трагически.
Полицейский, протягивая открытые наручники, нудно зачитывал ему его права. Виктору казалось, что на него были устремлены все глаза. Мгновенная мысль о побеге угасла, едва родившись. Это было бессмысленно. Наручники защелкнулись. Все произошло так ошеломительно быстро, что Виктор, как ему казалось, совершенно утратил волю. Словно из него вытащили какой-то очень твердый стержень, поддерживавший его гордыню все это время.
— Un instant, messieurs! — воскликнул неожиданно Олег Иванович, уже забытый, уже стоявший далеко. — Je veux dire quelques mots a son neveu![23]
— Oui, bien sûr. Pas pour longtemps[24], — кивнул полицейский, разворачивая растерянного Виктора в его сторону.
Олег Иванович приблизился. На его лице читалась жалость.
— Так вот, мой милый, в продолжение нашего разговора в Москве… Неужели ты ничего не понял, когда увидел мой «тайный» ноутбук, подключенный к Интернету? Я хоть и старый комедиант, но всегда предпочитаю все узнавать о человеке, который вхож в мой дом. Ты и правда не знал, что на тебя выписан ордер на арест? И у тебя не хватило ума покопаться в файлах сайта Лондонского суда и найти там свою фамилию и свое дело?
— Так это… — Виктору казалось, что его голова немедленно взорвется от злости.
— Да, мой хороший, да. Мне пришлось. Ты не оставил нам выбора. Тебя бы все равно арестовали, но мы немножко ускорили этот процесс. Виктория Павловна позвонила сюда из Москвы, следуя моим инструкциям. Кстати, должен тебя огорчить. Европейское законодательство в плане преследования тех, кто создает и распространяет компьютерные вирусы, несколько жестковато, на мой взгляд. Ты, Виктор, вполне вероятно, проведешь несколько лет в здешней тюрьме. Или тебя отправят в Лондон. Я не знаю. И мне все равно. В любом случае после отсидки тебя депортируют в Россию и внесут во все «черные списки» невъездных граждан. Так что с домиком в швейцарском кантоне у тебя ничего не выйдет. Увы. Прости, что порушил твои светлые планы. Теперь прощай, дорогой. Будь здоров. Да, и еще! Совсем забыл! Ведь деньги эти я мог перевести на твой счет прямо из Москвы. И нам совсем не обязательно было ехать сюда лично. Прощай, маленький глупый говорун, — Олег Иванович сочувственно похлопал Виктора по плечу и сказал полицейским с улыбкой человека, сделавшего все, что было в его силах: — Il est a vous, messieurs. Dieu aidez-le![25]
Виктор не мог побороть в себе тоскливое ощущение катастрофы. Пока его вели к служебным помещениям, он все оглядывался на старика, стоявшего посреди толпы и улыбавшегося ему вслед.
Ира
В тот день с самого утра начал падать легкий, пушистый снег. Он тихо прибывал и прибывал, окутывая деревья в сахарную глазурь, нарядно укрывая грязные больничные дорожки, меняя цвета машин.
— Бедные люди, — сказала Руфия, глядя вместе с Ирой в окно.
— Почему? — чуть повернулась к ней Ира.
— Людям без крыши над головой — беда. Сколько таких — один Аллах знает. Много, много…
Ира склонна была верить старухе, которую вот-вот должны были выписать. Страшно было подумать, куда она пойдет. Весна выдалась затяжной, суровой, стылой. Летом Руфия жила на заброшенном участке земли со старой бытовкой, в которой хозяева лет десять не появлялись. Развела она на этой «даче» лук, петрушку, укроп и ездила продавать в город. Садилась на ящик где-нибудь на тихой асфальтовой дорожке в спальном районе и тихонько приторговывала. Привыкли к ней. Покупали. Руфие хорошо, и женщинам, идущим с работы, приятно. Особенно если зелени дома нет, а тут прямо по пути все свеженькое. Руфия, дорожа репутацией своей «фирмы», чахлую, погибшую зелень безжалостно выбрасывала. Перезнакомилась со многими. Сложился кружок постоянных покупательниц. В основном не богатых домохозяек, благо у Руфии весь товар был, по ее словам, дешевле, чем на рынке. Специально оставляла для той или иной хозяйки лучшие пучки зелени. Говорила со всеми просто. И, казалось, всех любила.
Ира привыкла к ней, к ее голосу, к ее тихой беззлобности. Удивляла ее покорность судьбе и Богу, который, как она верила, обязательно пребывал на небесах.
В этот день вместе со снегом оттуда, сверху, пришел серебристый свет, хотя солнце скрывали плотные облака. Этот свет пугал своей неестественностью, и одновременно восхищал силой и необычностью.
Ира чувствовала, что именно в этот день что-то должно было произойти. Ей ничего не говорили, но она замечала заинтересованные взгляды персонала.
После обычных уколов и процедур Ира возвращалась в палату. И неожиданно в дальнем конце коридора она увидела лицо мужчины. Мужчина был «по-гостевому» в накинутом поверх свитера халате. Его сопровождал следователь, с которым она говорила, и лечащий врач.
Никогда она еще не испытывала такого мгновенного, непреодолимого узнавания, обрушившегося на нее, словно лавина. Как будто где-то внутри головы распахнулись широкие ворота, и оттуда горько-соленой морской водой хлынули воспоминания. Все воспоминания, прятавшиеся в темных уголках ее несчастной головы. Все эмоции, замороженные после того, как ее привезли в больницу со станции.
Леня.
Ее муж.
Отец ее детей.
Он увидел ее и застыл на мгновение, уже не слушая, что ему говорили, уже привязавшись к ней взглядом.
Ира пошатнулась, словно эта волна узнавания и… стыда, обретя физические свойства, вдруг толкнула ее.
Он шел к ней сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее, видя, что она вот-вот упадет. И успел подхватить ее — небритый, похудевший, со счастливыми голубыми глазами, в которых уже закипали слезы. Ира вся разом ослабела от едва сдерживаемых рыданий. Она не могла произнести ни слова.
Леня крепко прижал ее к себе, покрывая лицо поцелуями, от которых ей делалось жарко.
— Ирочка, Ирочка… — все повторял он. — Я искал тебя. Я долго тебя искал. Родная, милая… Все будет хорошо, все будет замечательно… Потому что все уже позади. Я буду с тобой, потому что люблю и всегда любил.
Ей хотелось спрятаться у него на груди, скрыться от всех. И просить, просить, просить прощения за все ошибки, за все вранье, за его страхи и страдания, за их детей… Но она могла только плакать, держась за него так крепко, как только хватило бы сил.