Мать окончательно съехала к своему алкоголику, сказав сыну, что знать его не желает. Если это и расстроило Виктора, то он не показал вида.
Пару недель ушло на то, чтобы восстановиться и обдумать свое положение. Старые друзья предложили работу удаленным администратором. Такая работа его устроила — обеспечивала приемлемым заработком, давала много свободного времени и не предполагала начальников.
Младшей племяннице Веронике было всего пять лет, когда он уезжал за границу, а вернувшись, попал как раз на празднование десятилетия. Эту вертлявую и не по-детски хитрую девчушку он ценил, находя в ней некое отражение самого себя. Потому незаметно сблизился с семьей Лени. Ира, несмотря на ее помощь, ему не нравилась. Она принимала Виктора всегда сдержанно и ловко парировала все скрытые и явные насмешки, которые тот привычно направлял на кузена. Ира как будто разглядела в двоюродном брате мужа что-то такое, чего не замечали другие. Она не заговаривала ни о деньгах (немалых, кстати), ни о тех проблемах, которых Виктор избежал благодаря ей. Он даже не находил в ней пытливого интереса к его приключениям. Пустота. Вакуум. При жене кузена он чувствовал себя скованно и не решался что-то рассказывать. Потому что Ира знала все.
Несмотря на то, что кузена презирал за слабоволие и непрактичность, тот факт, что жена крутит им, как хочет, раздражал Виктора до невозможности. К тому же он был в курсе того, как тяжело далась старшим Заботиным необходимость принять эту Иру, взявшуюся непонятно откуда…
Ира, Ирочка, Ириша… Леня, казалось, не мог говорить ни о ком и ни о чем, не упомянув жену.
И в какой-то момент Виктор понял, как бесит его это имя. Особенно после неловкого момента на праздновании десятилетия Вероники в квартире старших Заботиных. Выпив лишнего, Виктор сказал что-то резко-насмешливое о Лене. Ира прервала его и ответила точно таким же насмешливым тоном, словно дразнила:
— Покой, умиротворение и чистую совесть, Витя, некоторые производят самостоятельно в домашних условиях. Ингредиенты для этого используют самые простые — немножко равнодушия, хорошую жменю себялюбия, чуток гордыни, щепотку эгоизма, капельку нездоровой черствости и изрядную долю лицедейства. Лицедейство позволяет менять маски и вносить в чуть кисловатый букет жизни сладкую нотку издевательства над окружающими. Кое-кто смакует каждую чашу этого «вина» с чувством человека, осознающего свою несомненную избранность. Но похмелье после этого, Витя, бывает очень тяжелым.
Наступила тяжелая, гнетущая пауза, во время которой Виктор вдруг с ясностью осознал, насколько ненавидит эту умную женщину. Она только что описала его личный секрет спасения от скуки жизни.
Андрей
Бежать легко. Для него бег всегда был желаннее простой ходьбы. И в работе, и в жизни. Скорее, скорее, всегда скорее…
В ногах упругая, неиссякаемая сила. Он чувствовал ее и наслаждался. Валентина отстала, как всегда, на первых же минутах, не в силах придерживаться его ритма. Но она упрямая, догонит.
Андрей не любил беговые тренажеры за иллюзию настоящего бега. Поэтому всегда выбирал ближайший парк.
Стук сердца ровный и сильный. В тридцать семь лет у многих его сверстников куча проблем со здоровьем, с нервами и головой. Все потому, что все жалеют себя. А себя жалеть не надо…
Он чуть сбавил темп и оглянулся. Жена упрямой трусцой плелась по изгибу канала, не пугая даже уток, остававшихся на пруду зимовать. Лишь недавно Андрей уговорил ее бегать вместе, но было очевидно, ей это скоро наскучит. Найдет чем оправдаться. Однако пока бегает.
Валентина помахала ему рукой — беги, беги, мол, не жди… Андрей покачал головой и крикнул:
— Давай! Давай!
Когда же из стройной девушки получилась Валентина? Отыскать этот момент он не мог. Первые годы они пахали как сумасшедшие — дружно и ладно впряглись в бизнес в конце девяностых и тащили вместе весь груз. Валентина была старше его на три года, знала бухгалтерию, многих нужных людей и обладала чутьем. Андрею так нравился тот сумасшедший ритм, в котором они жили тогда, поднимая свое дело. А потом появились близнецы. Жена пробовала жить бизнесом и домом одновременно, но не смогла. Потребовала дом за городом и покой. А там пельмешки, блинчики, пирожки, котлетки, сериалы бесконечные.
Андрей ее не винил. Валентина хотела такую жизнь. А он бежал дальше. Одна стройка, вторая… Крупные подряды, солидные контракты, северные командировки, учеба — этот бег ему нравился. Андрею нравился риск, что-то новое… Всегда новое. Валентина же застряла на кулинарных сайтах и книгах Донцовой. Теперь она жила интересами подрастающих сыновей и не хотела слишком пристально вглядываться в зеркало. Иногда за ужином Андрей ловил себя не мысли, что не понимает, о чем она говорит, как будто жена освоила новый язык. Он пристально вглядывался в ее полное румяное лицо под перманентной завивкой, которая ей совсем не шла, и лишь отчасти узнавал в ней прежнюю Валентину — легкую на подъем, решительную и быструю. Теперь она взваливала свое тело на диван перед большим телевизором в гостиной и погружалась в историю очередной Бедной Лизы.
Мать Валентины была феерической по горделивой дурковатости женщиной. Ее взбалмошный и непредсказуемый характер при посредстве ума мог бы помочь ей достичь весьма многого в этой жизни. Возможно, ее бы уважали. Но умом теща не блистала. Это был совершенно шукшинский тип. Более того, она и попала в творческую биографию писателя именно за свою дурость, так поразившую, так горько его озадачившую. Тещенька рассказывала, что конфликт с Шукшиным у нее произошел в конце 1973-го года. Она утверждала, что тогда работала вахтершей в клинике 1-го Мединститута имени Сеченова. Нина Ивановна не пропустила к Шукшину, лечившемуся там, жену и детей. Это было самодурство маленькой, гаденькой, злобно-надменной души, проистекавшее из воинственного безнаказанного советского хамства, которым были больны многие и многие люди в те годы. «Ну и что, что ты вроде как знаменитость, — так начиналось логическое построение ее мысли, — рассыпаться мне тут перед тобой жемчугом, что ли? Вот чем ты лучше меня? А вот возьму и побольнее ударю. За что? А мне так захотелось! И чтобы не думал про себя много!»
Нина Ивановна слышала о Шукшине и, заступив на вахту на проходной клиники, из болезненной беспринципности, не основанной ни на чем, кроме как на вдруг возникшей антипатии, устроила безобразный, совершенно гадостный скандал. Причем дважды. Второй раз она не пропустила к нему двух друзей, приехавших его навестить. Это при том, что Шукшин заранее позаботился о пропусках для них. Нина Ивановна, выкаркивая из себя ядовитый старческий смех, с гордостью вспоминала, как сказала им, «этим выфертам»: «Пропуск здесь — я!». Именно из-за нее взбешенный Шукшин покинул больницу в пижаме и тапочках, отправившись домой на такси.
И такой человек мог сломить любого своей непредсказуемостью и упрямым кретинизмом. Но напоролась на характер дочери. И сломалась. Никто ее не мог заставить делать что-либо, кроме Валентины. Дочь знала секрет — на хамство отвечать тройным хамством, на придурь — тройной придурью. Да и старость взяла свое.
Иногда Андрей думал, что надо было бы пристальнее присмотреться к Валентине сразу после знакомства с ее матерью…
Их брак в большей или меньшей степени походил на договор. Удобный для обоих. На что мог рассчитывать двадцатилетний парень, который всю жизнь провел в детдоме? Так многого ему хотелось в то время! Свобода, немного авантюрное решение поступать в бедовый, непрактичный Литинститут, общага и любимая угловая комната в страшненьких обоях, в которой жил поэт Рубцов. Были вино, прогулки с компанией по ночному городу, макароны по-флотски в три часа ночи, дикая зубрежка и мандраж перед сессиями — нормаль студенческой жизни. Нормаль и безумие, потому что были и дикие пьянки, и разбитые окна в общаге, и яростная потасовка с нарядом милиции. Потом «обезьянник», приказ об отчислении…
Квартирку, положенную Андрею по закону, чиновники зажилили. Вручили на его 18-летие ключики от комнаты в коммунальном клоповнике, которую тот сдавал до того, как его выперли из институтской общаги. Денег хватало только «на прожить». Тут и подвернулась Валентина — шустрая, оборотистая, веселая матерщинница, чем-то торговавшая.
В те дерзкие годы, хорошо разбавленные сексом и пьянками, он оказался в маленькой квартире Валентины, жившей тогда с матерью — злобной старухой, постепенно впадавшей в маразм. Валентина всегда знала, чего хочет от жизни и окружающих. И всегда получала то, что хотела. Молоденький, жгуче-красивый Андрей был, конечно, раздолбаем и кобелюкой, каких свет не видывал. Но она не боялась трудностей. Устроила его в свой маленький магазинчик строительных материалов и в свою постель. Андрей остался.
Свадьбу сыграли скромно. Настолько скромно, что свадебные фото уместились на десяти разворотах китайского альбомчика. Дальше была работа. Много работы. Вскоре они стали обладателями двухкомнатной квартирки в Южном Бутово и кучи долгов. Валентина в самом деле разглядела в нем упорного трудягу, на которого всегда можно положиться. В красавце-жеребце прятался настоящий першерон. Хотя его патологическая честность в бизнесе всегда раздражала ее. «Не надуришь — не пожрешь!» — любила повторять она.
Исподволь, потихоньку Валентина приручала его к себе — настаивала там, где нельзя было иначе, отступала перед ним, когда видела признаки бунта и мужской воли, которую решались давить только глупые бабы, желавшие на свою попу не удовольствий, а проблем. Удила полезны, но нельзя слишком часто показывать их мужчине. Особенно такому, как Андрей. Однако неправильно было бы предоставить мужчину самому себе, делая из него минисамодержца. Абсолютная власть — штука ядовитая.
Андрей иногда с внутренней иронией наблюдал за Валентиной. Как тот кот, который позволяет людям кормить себя и баловать, взамен удостаивая их своим обществом. Впрочем, не понимая до конца суть заключенного с людьми соглашения. Потому что это не важно. Важна лишь жизнь и все способы наслаждения ею. А Валентина умела жить с выгодой для себя. И его научила.