Спустя какое-то время все смешалось в ненужном споре, криках, песнях…
Ира ушла. А потом неожиданно для самой себя увидела Андрея, выбирающего спиртное. Вернее, это бутылки позвали его. Ира, бог знает зачем забежавшая в тот магазин, хотела пройти мимо к кассе, но потом развернулась и… Ее словно прошиб разряд тока, когда она прикоснулась к его высокому и крепкому плечу. Так, что несколько секунд ей казалось, что потеряет сознание. Ира увидела его лицо вблизи. Андрей почти не изменился. Только стал строже, мужественнее… Пришлось начать разговор, потому что первая нарвалась на него. Она даже не помнила потом, о чем говорила, и смысл слов ускользал от нее, как туман. С жадным нетерпением слушала его и не понимала, почему не хочется притворяться перед ним, как перед другими. Любыми другими людьми, в общении с которыми надо что-то иметь в виду, как-то неизбежно подстраиваться.
Ира не помнила, как они с Андреем вышли из того нелепого магазина. Стыд и желание боролись в ней, как на ринге боев без правил.
— Пойдем со мной, — сказал он.
Она машинально посмотрела на часы и ужаснулась тому, насколько неважным стало для нее время, в один момент оказались совсем не значащими мысли о том, что у Вероники надо проверить домашнее задание, всыпать ей за утопленный в унитазе телефон, а для Лени на ужин она не успеет приготовить его любимые сырники… Вдруг все это перестало быть предметом забот и волнений. Даже мысленная вспышка укора: «Идиотка!» не помогла очнуться от наваждения. Ира пошла за ним, потому что не могла иначе. Потому что не сделать это оказалось выше ее сил.
Она ощущала его дрожь, нетерпение и искреннее желание. Да, в этом крылось много лихорадочности, порыва, безумия, но Ира не хотела рассуждать. Все, что укладывалось в рамки логики и разумного, сейчас было чуждо ей.
Они приехали в какое-то маленькое кафе, из тех, которые выживают и работают годами, не меняя вывески.
Ира не уняла дрожь, даже выпив стаканчик глинтвейна. Она силилась понять, что же за человек перед ней и чем он отличается от того, которого знала раньше. А знала ли?.. Ира вполне отдавала себе отчет в том, что молодость на многое закрывает глаза, потому что за спиной все еще ощущаются крылья «будет», а безжалостное «было» еще не властно. На изучение предмета своей страсти нет времени, нет еще того зоркого душевного ока, способного увидеть сердце другого человека, разоблачить скрытое в нем.
— Знаешь, а мне домой давно пора. Сырники готовить для мужа, — выпалила она, хотя любому другому человеку по какой-то чудной и неистребимой житейской привычке не сказала бы ни о чем напрямую.
— Знаешь, мне тоже. Домой, — ответил Андрей, не отпуская ее руку, хотя ей не составило бы особого труда отстраниться, прочертить границу между ним и собой. Только вот границ не хотелось.
Как он смотрел на нее! Лгут романтики, когда бросают цветастые фразы — «ласкал взглядом», «в его глазах плескалось счастье и любовь», «в них читалось обещание блаженства».
Андрей звал. И просил помощи. И желал. И покорялся. И покорял силой великого мужского упрямства, не позволявшего отступить как с поля боя, так и от своей любви.
Они вышли из кафе. Ира не хотела ни думать, ни анализировать то, что происходило с ней. Стыда больше не было, как будто она получила право на этого мужчину. Или никогда его не теряла…
Андрей помог ей забраться в машину. Сам занял место за рулем, глядя перед собой какое-то время. Потом посмотрел на нее. В его взгляде читались просьба и вызов.
Движением ресниц она дала ответ. И в тот же миг мир перестал существовать. Поцелуй был неистовым, нежным, требовательным, сладким, разоблачающим, срывающим все покровы.
Они ничего не сказали друг другу. Даже когда поехали на свою первую квартиру «на час» где-то у Белорусского вокзала. Все забылось. Только мобильники рядом требовательно и бестолково вибрировали, призывая к ответу…
Леня
Телефон жены отзывался раздражающими гудками весь вечер. Он знал, что Ира поехала на встречу сокурсников, и поначалу не беспокоился. Да и некогда было. Дома он застал голубоватый смог чего-то горелого и подозрительную тишину. Несколько минут расследования, и Леня дознался, что это Вероника решила всех удивить своим кулинарным изобретением под названием «Пирожок с повидлом для чая на вечер». Возможно, рецепт из Интернета и помог бы ей довести сюрприз до приемлемого вида, но она в очередной раз поцапалась с братом Иваном, закрылась в ванной и из вредности не выходила оттуда довольно продолжительное время. Пирожок приготовился сам, как умел.
Пока проветривали квартиру и готовили ужин без похороненного в мусорке пирожка, миновал вечер.
— Я не понимаю тех мам, которые шляются неизвестно где, когда дети дурью маются, — с изящной самокритичностью прошамкала Вероника, доедая макароны с сыром.
Иван, оторвавшись от экрана электронной книги, лишь мельком взглянул на отца, тоже что-то читавшего во время еды.
— Ника, дела нашей мамы вне дома, насколько я разбираюсь в воспитании детей, тебя касаются опосредованно, — проговорил Леня задумчиво.
— Что такое «опосредованно»?
— Прогугли, — пробормотал Иван.
— Боже, как же трудно женщине рядом с двумя мужчинами, — Вероника решила говорить тоном «я ребенок-оригинал».
— Ты еще лягушачий головастик, — усмехнулся брат.
— Это скоро пройдет, пубертатный мальчик. В отличие от твоих прыщей…
— Ника! — воскликнул Леня, хлопнув по столу, но так и не сумев сдержать смех. — Что еще такое, что за выражения?!
— Хочешь, ты умрешь от фирменного зомби-укуса прямо сейчас? — прищурился Ваня. — В слюне человека сто тысяч микробов…
Вероника завизжала так, что Леня зажмурился.
— Прекратить! Ника! Ты сегодня план по родительской головной боли перевыполнила. Ступай-ка из-за стола.
— Ну и пожалуйста! Я всегда виновата! — Вероника демонстративно опрокинула стул (чего никогда бы не посмела при матери) и покинула кухню.
Иван в это время поднял затрезвонивший городской телефон.
— Тебя…
— Кто? Мама?
— Нет, твоя Римма.
— Что значит «твоя Римма»? — прошипел недовольно Леня, прижимая ладонью трубку. — Она моя коллега! Мы дружим. И вообще, не понимаю, почему я тебе должен отчитываться? Вы меня сегодня доведете, что я стану кричать… Да, Римма! Привет!
— Здравствуй, дорогой, — Римма, судя по звуку, пыхнула сигаретным дымом в трубку, и всегда у нее это получалось так, что Леня инстинктивно отстранялся. — Твоя дома?
— Еще нет, — Леня посмотрел на часы.
— Тогда ревновать не будет. Меньше знаешь, лучше спишь.
Душечкина всерьез думала, что из-за нее жены еще способны ревновать своих мужей.
— Я тут рядом с твоим домом проезжала и решила позвонить и напроситься в гости. Как ты на это смотришь?
— Э-э-э… — Леня был в затруднении, но Римма хотя бы могла отвлечь его от мыслей об Ире, не удосужившейся даже предупредить семью о том, что задерживается. Ира не то чтобы не любила Душечкину, просто как-то уж пренебрегала тем фактом, что она тоже женщина.
— Это неудобно? — без тени тревоги поинтересовалась Римма.
— Нет, заходи. Чаем тебя напоим.
— Я бы предпочла ром и сигару. Но ты такой правильный, что ожидать от тебя таких вещей по меньшей мере неразумно.
— Ты попала в самую точку.
Римма Душечкина была патологической неудачницей, но не задумывалась об этом и потому не чувствовала себя несчастной. В тридцать лет она впервые решилась выйти замуж за профессора с их кафедры, который умер через три недели от инфаркта. В тридцать пять она опять вышла замуж, но супруг — доцент соседнего института — спустя неделю погиб в автомобильной катастрофе. После этого никто уже не осмеливался рисковать быть третьим. Она оставила себе фамилию первого мужа, ничем не объясняя свой выбор. Впрочем, эта фамилия так шла ей.
Через пятнадцать минут Душечкина, свесившись двумя половинками зада со стула, пила чай и встряхивала большим воротом своего бесформенного бирюзового джемпера с нашитым фальшивым жемчугом.
— Открой форточку, Ленчик. Тут у вас жарко, — пробубнила она, стряхивая пепел сигареты в чайное блюдечко, потом заметила отстраненно и не в тему: — А Ванька твой подрос…
— Они все быстро растут, — отозвался Леня.
— А вообще как у вас дела?
— Потихоньку. Так чего ты прикатила?
— Вопрос не очень любезен, дорогой. Ну да ты всегда был с приветом, поэтому тебе простительно.
— И все же.
— Что-то тоскливо сделалось мне сегодня. Ездила к Пантелееву — он обещал кое-какие документы подбросить к моей диссертации. Его стерва жена сказала, что его нет дома…
— Ты бы предварительно позвонила ему, что ли.
— Звонила. Вчера. Мне казалось, что я ему нравлюсь.
— Кому? — озадачился Леня.
— Пантелееву!
— Господи, Римма. Иногда твоя непосредственность выходит за всякие рамки.
— Непосредственность — это то, чего каждому человеку чуть-чуть недостает, — гостья выпустила струйку дыма в потолок. — Мы разучились быть просто людьми. Тебе так не кажется?
Лене нравилось смотреть на ее полное, подвижное лицо с дурацкой вишневой помадой на губах. Щеки ее походили на румяные булочки, только ждавшие лакомку. В глазах ее всегда прятались лукавство и игра. Римма коротко стриглась, не умела выбирать одежду и обувь, но при этом внушала впечатление цельной, гармоничной особы, которая живет в ладу сама с собой.
— Как у тебя с Ирой? — она заинтересованно уставилась на Леню, отставив руку с сигаретой.
— Не дождешься! Ты меня пугаешь иногда, Римма, своими вопросами.
— А сам ты как?
— Разве не знаешь? Кручусь как белка в колесе…
— А тебе это нравится?
— Не очень. Но что ж поделаешь?
— Самому себе стопоры надо ставить, Ленчик. Как-то все же жить по зову души.
— Не в этом мире, — улыбнулся Леня. — Слишком идеалистично.
— Наоборот, дорогой. Как раз в этом, — Римма откусила пряник и хлебнула чуть остывший чай. — По-другому — засосет… Что потом Богу скажешь?