Между фиолетово-розовой лужей, посреди которой возвышался безрукий генерал на коне, и краем болота пролегала узкая, меньше полуметра в ширину, полоска относительно сухой земли. Нефедов торопливо шел по этой тропинке и уже радовался, видя край болота, когда из-под покрывающего лужу плотного слоя водорослей или плесени вылезла огромная драконья голова с тремя рогами между лопоухими, заостренными кверху ушами и хлопнулась на тропинку прямо перед Нефедовым. Длинная шея, на которую была посажена голова, уходила в мутную воду лужи. Нефедов подумал, какова же должна быть глубина лужи, чтобы в ней могло уместиться туловище, которому принадлежала такая голова?
Голова между тем смотрела на Нефедова большими, добрыми глазами. Потом она тяжело вздохнула и выдула через ноздри две струи огня, которые зазмеились по тропинке и угасли в сантиметре от носков нефедовских ботинок.
– Батюшки мои, – грустно произнесла голова.
Не став дожидаться, что последует за этим, Нефедов развернулся и побежал.
Он бежал долго, до тех пор, пока его не скрутила резкая боль в правом подреберье. Он остановился и, держась рукой за бок, какое-то время только судорожно хватал широко раскрытым ртом воздух, стараясь превозмочь жгучие уколы рассыпавшихся в груди патефонных иголок.
Отдышавшись, он осмотрелся и увидел, что стоит среди красных песчаных барханов. Тусклые лампы под потолком превратились в мощные софиты, пышущие жаром, а стены виднелись теперь где-то вдалеке, у самого горизонта, подернутые, как мираж в пустыне, зыбким маревом.
Нефедов почувствовал, что нестерпимо хочет пить. Услышав журчание позади себя, он с надеждой обернулся и увидел все того же однорукого генерала, изрыгающего потоки жидкой грязи.
Нефедов угрюмо побрел по направлению к стене.
На бархан опустился голошеий стервятник и подмигнул Нефедову.
Нефедов швырнул в него горсть песка.
Стервятник бросил на человека презрительный взгляд, многозначительно покрутил краем крыла возле лысой головы и улетел.
Внезапно свет софитов померк и сверху хлынул сплошной поток воды. В одно мгновение одежда на Нефедове насквозь промокла. Барханы стали оплывать и скрываться под водой, которая быстро прибывала и вскоре уже доходила Нефедову до колен. Самым отвратительным было то, что вода была не свежей и прозрачной, а ржавой, затхлой, с железным привкусом, остающимся на губах.
Нефедов по колено в воде брел к стене, до которой теперь было совсем недалеко.
Ливень прекратился, и уровень воды стал быстро спадать. Но идти Нефедову становилось почему-то все труднее. Ему казалось, что ноги путаются в густых водорослях. Когда вода стала ему по щиколотку, он с ужасом увидел, что тащит за собой огромную амебообразную массу, вцепившуюся в обе его ноги выброшенными далеко вперед ложноножками. Сквозь полупрозрачное тело амебы Нефедов мог отчетливо видеть, как внутри у нее перевариваются рыбешки и какие-то мелкие зверьки.
Из центра стекловидной массы, составляющей тело амебы, выдвинулись три тонких, гибких стебелька, на концах которых вздулись прозрачные пузырьки, превратившиеся в голубые глазки, пристально глядящие на Нефедова. Потом нарисовался большой рот с толстыми красными губами. Широкий плоский язык, раздвинув два ряда хищно оскаленных зубов, вылез наружу и влажно облизнул губы.
Нефедову пришла в голову мысль, что эта зверюга, успевшая закусить плавающей и бегающей мелюзгой, при случае, пожалуй, не откажется заглотить и кое-что покрупнее. Он рванулся вперед, судорожно вцепился руками в перекладины вбитой в стену металлической лестницы и начал карабкаться по ним вверх, стараясь одновременно стряхнуть амебу с ног.
Хищная тварь, почувствовав, что добыча может ускользнуть, подтянулась на ложноножках, резко бросила вперед все свое грузное, неуклюжее тело и вцепилась зубами в штанину нефедовских брюк. Материя затрещала, и амеба грохнулась вниз, яростно терзая половину брючины, оставшуюся у нее в пасти.
Нефедов только было облегченно вздохнул, как перекладина, за которую он держался, отвалилась, и он полетел вниз.
Удар о землю смягчило упругое тело амебы. Нефедов вскочил на ноги и бросился бежать.
В стене открылась дверь, и в помещение вошел человек, одетый в костюм стального цвета, с длинными, зачесанными назад светлыми волосами.
– Александр Алексеевич, остановитесь! – воскликнул он, хватая за руку пробегающего мимо него Нефедова.
Нефедов ошалело уставился на человека, который поначалу показался ему лишь частью окружающего кошмара.
– Успокойтесь, Александр Алексеевич, сейчас все будет в порядке.
Человек отошел чуть в сторону и строгим голосом громко крикнул:
– Чик! Чик! А ну-ка иди сюда, безобразник!
Откуда-то сверху в руки ему прыгнул маленький пушистый зверек, похожий на белку.
– А ну-ка немедленно приведи все в порядок! – приказал человек зверьку, и в тот же миг Нефедов оказался в своем подъезде, рядом с почтовыми ящиками.
Человек со зверьком в руках подошел к нему.
– Я покорнейше прошу извинить меня, дорогой Александр Алексеевич, но во всем виноват этот маленький негодник. Это Чик с планеты Тромп. Он совершенно безобидный зверек, и не выжить бы ему среди хищников, если бы не его способность к гипнотическому внушению весьма реалистичных, как вы могли убедиться, образов. Он обороняется от врагов, превращая для них в реальность самые ужасные картины, которые только приходят им в головы. Вы, должно быть, чем-то сильно напугали Чика, и он включил свою самооборону на полную мощность.
– Это еще вопрос, кто кого напугал, – криво усмехнулся Нефедов.
Он все еще не мог прийти в себя после пережитого. Образы кошмара были настолько живыми и яркими, что невозможно было поверить в то, что это всего лишь игра воображения.
– Александр Алексеевич, дорогой, уверяю вас, все, что вы видели и чувствовали, – всего лишь плод вашей собственной фантазии. Никакой реальной угрозы вашей жизни и здоровью не было. Посмотрите на часы.
Нефедов, машинально выполнив команду, взглянул на часы. Было без десяти минут девять. С того момента, как он вошел в подъезд и оказался в кошмарном ангаре, прошло только пять минут.
– Ну посмотрите, какой это милый зверек! – Человек почесал Чику шейку. Зверек блаженно зажмурил глаза. – Не бойтесь, погладьте его.
Нефедов протянул руку и пальцем осторожно почесал Чика за ухом. Чик злобно оскалил мелкие острые зубки. Нефедов отдернул руку и подозрительно посмотрел на своего собеседника.
– Послушайте, а откуда вы знаете мое имя? Кто вы такой? Откуда вы взялись здесь со своим Чиком?
– Я? – Незнакомец смущенно пожал плечами и стал растворяться в воздухе. – Меня здесь вообще нет. Меня здесь и не должно быть.
Сказав это, он исчез полностью.
Нефедов посмотрел вниз, на свои раскисшие от воды ботинки и по колено оборванную брючину, и коротко, нервно усмехнулся. Достав ключ, он открыл почтовый ящик. На газете, которую он оттуда вытащил, стояло завтрашнее число.
ЭКСПРОМТ
Однажды холодным январским днем, когда небо было серым, а на землю с него вместо снега падал холодный дождь, асфальт был залит лужами воды, на дне которых таился предательский лед…
Бывает же, черт возьми, такая омерзительная погода в январе!
Так вот, именно в такой отвратително-мокрый январский день Сулейман Сулейманович Кадыров запрыгнул в тамбур пригородной электрички, которая, если верить расписанию, уже семнадцать минут как должна была находиться в пути.
Двери захлопнулись сразу же за спиной Сулеймана Сулеймановича.
Такую резвость Сулейман Сулейманович проявил вовсе не потому, что дождливая январская погода навеяла ему воспоминания о весне и о сопутствующем ей подъеме духа, а просто потому, что он опаздывал. Катастрофически опаздывал!
Стоя в тамбуре, прислонившись спиной к закрытым дверям с выбитыми стеклами, Сулейман Сулейманович тяжело переводил дух. Он расстегнул свой кожаный плащ, освободил потную шею от мохерового шарфа и, стянув с головы треух из енота, стал обмахивать им разгоряченное лицо.
В тамбуре было жутко накурено да еще омерзительно пахло мочой и чебуреками.
И то ли от этой вони сделалось Сулейману Сулеймановичу нехорошо, то ли атмосферное давление резко подскочило по причине промозглой погоды, да только лицо у него вдруг скукожилось, покрылось мелкими морщинками, а в глазах блеснули слезы.
И сделал шаг Сулейман Сулейманович, и открыл он дверь в вагон, и вошел в него. И жалобно, со слезой в дрожащем, надтреснутом голосе произнес:
– Милостивые государи и государыни!
Господа!
И оставшиеся еще товарищи!
Сограждане!
Братья и сестры!
К вам взываю я!
Только полнейшая безысходность и гложущая душу тоска по далекой, оставленной еще во младенчестве родине заставили меня обратиться к вам за поддержкой и помощью!
Сам я не местный, родом с планеты Малая Вагранка, что в созвездии Весовщика. С малых лет я сирота. Оба моих родителя, бабка с дедом, тетка с дядькой, брат с сестрой и тещин шурин, сватавшийся за сестру, прихватив меня, младенца неразумного, бежали с нашей родной планеты, потому что подвергались на ней необоснованным репрессиям местного генсека-кровопийцы-мироеда. В районе Солнечной системы из-за пьяницы шурина мы попали в аварию и горой железных обломков рухнули на Землю. Впоследствии наше падение было названо Тунгусским феноменом. В живых остался только я один. Меня подобрали местные якуты, выходили, выкормили и, по причине необычности моего внешнего вида, стали использовать в качестве тотемного божка. Молились они на меня, жертвы мне всякие приносили, моржовым жиром мазали, но не обижали.
В период повальной коллективизации, когда всех якутов сослали в Краснодарский край, меня поймал в лесу оперуполномоченный. Пригрозив «маузером», он усадил меня в опломбированный вагон и отправил в Москву.
В Москве я попал сначала на Лубянку, потом на Петровку, а в конце концов – в институт Склифосовского, где мне отрезали лишнюю руку, пришили недостающую ногу и вырезали аппендицит. Так я стал инвалидом детства.