Я снова взглянул на всю красоту, что меня окружала. С воды я видел деревья «ипе», высотой в сорок метров и толщиной в метр, возвышавшиеся над рекой, все в желтых и лиловых цветах. Жители этих мест называют эти деревья passar bem ‘поправляться, улучшать самочувствие’. Я понадеялся, что они принесут нам удачу. Солнце светило ярко, ветерок приносил прохладу. Лес стоял в зелени, и казалось, он раскрывает перед нами свои объятья. Берега здесь, у устья Мармелос, были холмистые и крутые, между холмами открывались многочисленные заводи, которые мой нетренированный глаз не всегда мог отличить от основного течения.
Поодаль виднелись и огромные деревья бразильского ореха, подобно башням поднимавшиеся среди крон. Теперь я смотрел на это все иначе. Останется ли эта природа прекрасной, если моя семья умрет тут, не дождавшись помощи? Я решил, что красота природы существует лишь в нашем представлении. Ведь если бы люди не утверждали, что природа прекрасна, никакой красоты в ней бы и не было. Но, ей-богу, как же тут было хорошо. Не знаю, что тому виной — рябь на воде, колыхание ветвей, бледно-голубое небо, чувство силы в руках, ясность перед глазами, решимость в сердце, — но вокруг меня все было прекрасно, и я чувствовал, как меня объединяла с природой вездесущая жажда жизни.
Наконец я увидел заводь, на которой стояло селение Пау-Кеймаду, и направил блестевшую на солнце лодку туда. Через минуту-другую, когда крутые берега этого крошечного фьорда сомкнулись за нами, я увидел прогалину, маниоковое поле и крытую соломой хижину. Берег круто вздымался над рекой метров на сорок. Земля была темно-коричневая, на верху обрыва росла трава. Жители Амазонии тщательно, не покладая рук, поддерживают чистоту в домах и деревнях и очень ценят, когда вокруг дома прибрано и чисто. Я взбежал по ступенькам, сделанным в склоне и укрепленным досками сантиметров в восемь толщиной, а наверху остановился перевести дух и огляделся. На полу хижины сидели несколько человек, очевидно, за едой.
— Вы не знаете, как добраться до Санта-Лючии? — выпалил я, не утруждая себя принятыми здесь проявлениями вежливости: назвать себя, спокойно побеседовать о мелочах, предварить всякую просьбу объяснениями и околичностями.
В углу сидела женщина с младенцем. В центре мужчина помешивал кашу из рыбы и «фариньи» (маниоковой муки) в миске из выдолбленной тыквы. Вокруг балок под низкой крышей были аккуратно свернуты гамаки. Хотя хижина стояла на высоком берегу, ее подпирали полуметровые сваи, а пол, стены и ставни были набраны из досок. «Кабокло» запираются на ночь, несмотря на жару, опасаясь диких зверей, злых духов и воров.
— Não existe por aqui nenhum lugarрог esse nome ‘Нет здесь такого места’, — ответил мне один из мужчин, и все уставились на меня — чужака, красного от солнца, с безумными глазами.
— Но Виченцо, который служит с падре Жозе, — вы же знаете падре Жозе? — сказал, что в Санта-Лючииможно перебраться из реки Мармелос в Мадейру, — попытался объяснить я.
— Ему, наверно, надо в Санта-Лусию. Там есть тропа, — предположила одна из женщин, сидевшая позади.
— Конечно, в Санта-Лусию, — отозвались все остальные хором.
Наконец появилась надежда! Они сказали, что это поселение находится в получасе ниже по течению, сразу после дома с черепашками. Когда спускаешься по реке, его закрывает длинный мыс, лежащий параллельно течению реки, но, если все время поглядывать налево, я его не пропущу. Я выпалил им в ответ: «Muito obrigado!» ‘Большое спасибо!’ — и заспешил вниз по ступенькам. Кристин и Калеб так и сидели в лодке тихо и разговаривали друг с другом. Шеннон жаловалась, что она вся горит. Керен сказала, что готова прыгнуть в реку, чтобы сбить жар. Я тронулся с места на полной скорости, которую только мог выдать наш мотор на шесть «лошадок»; за нами тянулся жалкий, робкий след из пены.
Через тридцать минут я стал поглядывать налево и вскоре заметил нужную заводь. Я чуть не промахнул мимо, но теперь видел, куда плыть: прогалина наверху крутого обрыва, в этот раз высотой уже метров пятьдесят, на который вели такие же вырезанные в земле ступени. Я затормозил и привязал каноэ у подножия. Поднял Кристин на одну руку, Калеба — на другую. Сказал Шеннон и Керен, что скоро вернусь за ними. Затем я с колотящимся сердцем побежал вверх по ступеням. Нужно было найти помощь.
Это селение тоже было чистым и опрятным; крашенные в яркие цвета домики соединялись широкими дорожками, вокруг них было подметено. В центре группы из шести хижин на берегу Мармелус стояла церковь. Под парой близко стоящих деревьев стояли сбитые из досок лавки. Река Мармелус была в этом месте шириной уже почти в три сотни метров и отсюда казалась иссиня-черной. Дул легкий ветер, и скамейки в тени деревьев звали отдохнуть, но времени не было.
Метрах в пятидесяти я заметил пару женщин, беседовавших в тени дерева, и зашагал к ним. Они тоже уже заметили меня и, несомненно, как раз обсуждали этих гринго, которые приплыли с верховьев — а туда прибыли, конечно, самолетом, потому что доплыть до пираха на лодке в обход Санта-Лусии нельзя.
Я снова не стал тратить время на любезности и задал вопрос, как только меня могли услышать.
— É aqui que tem ит varador para о Rio Madeira? ‘Это здесь тропа к реке Мадейра?’
— Sim tem um caminho logo ali ‘Да, здесь есть тропинка’, — ответила одна из женщин.
Я рассказал ей, что у меня в лодке двое тяжелобольных, и спросил, нельзя ли, чтобы кто-нибудь помог мне перенести их на Мадейру. Она отправила девочку сказать отцу, а я спустился к реке и вынес Шеннон наверх на руках. Наверху мне открылось прекраснейшее зрелище: по тропе цепочкой шли мужчины, сильные и крепкие, готовые помочь мне — беспомощному гринго, который ни разу в жизни ничего не сделал для них. Однако у этого гринго болеют близкие. И тут я понял, что «кабокло» всегда помогут попавшему в беду, не жалея сил.
Но не успел я с ними заговорить, как мы услышали громкий всплеск, и какая-то женщина закричала: «О meu Deus! Ela pulou na agua!» ‘О Боже! Она прыгнула в воду!’
Керен барахталась в реке, пытаясь залезть обратно в лодку. Я сбежал по ступеням. Она сказала:
— Вода такая холодная. Я вся горела.
Я поднял ее на руки и в третий раз поднялся по ступеням на обрыв. Сейчас она, похоже, в сознании. Может быть, теперь у нее прояснится в голове, подумал я, усаживая ее рядом с детьми под дерево.
Керен сидела на бревне под этим раскидистым манговым деревом и вдруг заговорила с местными на португальском: «А я помню это место. Вот там — слоны, а там — львы. Папа меня сюда водил, когда я была маленькая».
Все перевели взгляд на меня. Они поняли, что Керен бредит. Только и сказали: «Pobrezinha» ‘Бедняжка’.
Мужчины пошли в лес и через несколько минут принесли два шеста длиной в два с половиной метра и толщиной с ладонь. К шестам подвесили по гамаку, в один мы положили Керен, а в другой Шеннон. Их взяли четверо мужчин — по двое на гамак — и понесли по тропинке. Я навьючил на себя всю нашу поклажу — всего набралось килограммов двадцать — и попросил еще одного мужчину последить за лодкой Виченцо (когда я вернулся, выяснилось, что кто-то из местных брал лодку, но не добавил в бензин масла и угробил мотор). Наконец, я попросил жителей деревни сказать падре Жозе, что Виченцо хотел, чтобы за ним прислали лодку и забрали его в город. Потом я взял на руки Калеба, велел Кристин не отставать и пошел по тропе вслед за носильщиками.
Кристин нас немного задерживала: собирала цветы, прыгала туда-сюда, напевая «Христос меня любит». У нее еще держалась прическа, которую Керен ей сделала несколько дней назад. На ней были шорты, маечка и теннисные кроссовки. Она с наслаждением нюхала ароматные цветы, и хотя у меня руки все горели от напряжения — я же нес и всю поклажу, и сына, — но при виде дочери я не мог сдержать улыбку. Я всегда называл Крис моим солнышком, и в тот день свет этого солнышка уберег меня от отчаяния. А Калеб все спрашивал, куда эти люди несут маму и сестру; наш младший всегда был и до сих пор остается очень чутким человеком, а мама для него — самое близкое существо на свете.
Пройдя по прохладной тенистой тропинке в джунглях около сорока пяти минут, мы вышли из леса. Здесь стояли десятки крашеных деревянных домиков на сваях, большая церковь, которую местные величали «собором», лавки, и параллельно друг другу шли немощеные улицы. Это и была Аузилиадора — целый городок, а не просто едва отстроенная деревня. Носильщики спросили, куда нести Керен и Шеннон. Конечно, в таком маленьком городе не найдется съемных комнат; поэтому я сказал им усадить моих жену и дочь в тени, а сам пошел узнавать, что к чему.
Я быстро нашел дом торговца с реки Маиси Годофреду Монтейру и его жены Сезарии. Я знал, что они живут здесь, потому что в самом начале нашей миссии мы с ними плавали в верховья Маиси, и они пригласили нас к себе, в Аузилиадору. Их дом был под стать их доходам: стены и пол дощатые, как всегда в домах кабокло, но перед входом — чисто выметенная деревянная лестница, крыша крыта кое-где соломой, а кое-где и жестяным листом. Стены были покрашены белой, швы — зеленой краской; зеленые печатные буквы на фасаде гласили: Casa Monteiro ‘Дом Монтейру’. На заднем дворе, отчетливо видный и с улицы, возвышался нужник: значит, хозяева особенно заботились о гигиене, ведь большинство местных просто ходило в джунгли.
Годо и Сезария были рады нас приютить, и я попросил носильщиков отнести Керен и Шеннон туда. Было уже поздно, мы устали, и поэтому Сезария спросила, не надо ли помочь развесить гамаки.
— Гамаки? — спросил я удивленно. Я-то думал, нас положат на кроватях или на полу.
— Сеньор Даниэл, здесь все спят в гамаках, даже священник. Тут кроватей не водится, — ответила Сезария и принялась рассказывать, как даже в лодках на реке люди спят в гамаках.
— У нас нет гамаков. — Я все больше огорчался тем, как повернулись дела, и тем, что не продумал все заранее. Гамаки, в которых несли моих жену и дочь, принадлежали кому-то из жителей Санта-Лусии — я даже не знал, кому.