Когда я вернулся из гальюна, Шеннон вдруг сказала:
— Папа, пожалуйста, прости меня.
— За что? — спросил я.
Я подошел поближе и по запаху понял, что она испачкала себя. На ее одежде и гамаке были пятна экскрементов. Моей дочке было очень стыдно и неловко; надо было лучше за ней присматривать. Я набрал ведро воды и повесил вокруг гамака одеяло, помыл ее и помог переодеться. Гамак я тоже вымыл и подстелил Шеннон одеяло, чтобы ей было немокро лежать. Она не переставала извиняться. Потом я вымыл грязную одежду и развесил по поручням просушиться.
Утром Калеб и Кристин сказали, что им спалось хорошо. В обед я постарался всех накормить: усадил младших детей на банку у борта и принес им по маленькой тарелке риса с фасолью, который давали пассажирам. Только я пошел взять чего-нибудь себе, как за спиной раздался звук падающей тарелки и звон стекла. Это двухлетний Калеб уронил свою тарелку. Ему было жалко и обидно. Я принес ему другую порцию и спихнул ногой за борт осколки. Потом спросил Керен, не хочется ли ей чего-нибудь. Она попросила холодной колы, и я купил ей на верхней палубе в баре. Когда все поели, я снова принялся хлопотать над ними.
На первое же утро после посадки на «рикрейю» я поговорил с владельцем судна, одноруким Фернанду. Он ходил в шлепанцах, как все в этих местах, и с голой грудью. Ростом он не дотягивал до метра восьмидесяти, сложения был некрепкого и с брюшком, как и всякий состоятельный бразилец. И хотя грозным его не назовешь, но на борту его слово — закон.
Про Фернанду мне рассказывали Сезария и Годофреду. По их словам, это был человек жесткий и без всякого снисхождения к бедным. Ради других он стараться не станет. Говорили, что некоторые его побаиваются, а его команда — человек двадцать, все крепкие мужчины — беспрекословно выполняет любые его приказы. Я задумался, что ему сказать; мне нужно было убедить его сделать мне большое одолжение, причем убедить на португальском.
— Здравствуйте, — сказал я. — Моя жена очень больна, нужно как можно скорее доставить ее к врачу. Если вы сможете отвезти нас в Умайта на той моторной лодке, которую сейчас буксирует судно, я заплачу, сколько скажете.
— Лодка не сдается, — ответил он грубо, даже не повернувшись ко мне.
— Тогда я заплачу, сколько вы скажете, если вы сейчас пойдете прямо до Умайта, без остановок. — В тот момент мне было все равно, что от прихода судна зависели здоровье и пропитание многих других людей и что если Фернанду примет мое предложение, кто-то другой может так же заболеть, как Керен, и не дождется помощи.
— Слушай, товарищ, если твоей жене суждено умереть, она умрет. И все. Я для тебя маршрут не поменяю.
Не будь рядом матросов, я бы, наверно, его ударил. А так я просто вернулся к семье. Я не находил себе места и нервничал, как никогда раньше. Пока я обдумывал наше положение и молился, наше судно замедлилось. Я стал искать глазами причину этого и увидел, что мы остановились возле кучки домов на берегу: видимо, чтобы взять на борт новых пассажиров. Но тут мотор замолк. Тишина. Может быть, поломка, подумал я. И тут, к моему потрясению, все матросы во главе с Фернанду спустились с корабля, одетые в одинаковую футбольную форму. На вершине холма у реки была полянка, и на ней их ждала компания мужчин в форме другого цвета. Большинство пассажиров тоже сошли на берег посмотреть.
А потом два часа подряд я только и придумывал разные способы умерщвления этих молодцов за то, что они играют в футбол, пока мои жена и дочь умирают на борту их проклятой посудины. Я бы угнал корабль и оставил всех на берегу, но одному мне было не справиться. В моей голове крутились самые злые и жестокие мысли. Да, миссионер, вдохновленный Духом Святым, так думать не может. Скорее уж, так бы думал мой папа, ковбой, зачинщик салунных драк.
Наконец все вернулись на борт — со смехом, заигрывая друг с другом, — и мы были готовы продолжать плавание до Умайта. Что не так с этими людьми? — спросил я себя. Неужели в них нет ничего человеческого? Через много лет, когда раны, нанесенные этим путешествием, немного зажили, я стал понимать бразильский взгляд на вещи.
Тяготы, которые я испытывал, для меня были чем-то из ряда вон выходящим, а для пассажиров корабля это была просто жизнь и ее обычные трудности. Перед лицом жизни в панику не впадают, как бы страшно она ни била. Ты просто идешь ей навстречу — один. Хотя бразильцы всегда готовы помочь, за этим кроется очень ясное представление о том, что со своими трудностями надо справляться самому. По крайней мере, жители джунглей ведут себя именно так. Они как бы говорят: «Я-то всегда готов тебе помочь, но сам просить у тебя помощи не буду».
Дни на борту пароходика-рикрейю тянулись бесконечно. Как будто в плавучей тюрьме. Я пытался расслабиться, садился на банку рядом с гамаком Керен и разглядывал растения и животных на берегу, медленно проплывавших мимо: корабль развивал всего узлов шесть. Невозможность уединиться с Керен и Шеннон, постоянные изучающие взгляды пассажиров давили на меня. Хотя люди в основном проявляли участие, все же было тяжело слышать, как о тебе говорят в третьем лице, как будто тебя рядом нет.
— Она же умрет, да? — спрашивала одна женщина другую.
— Конечно. Этот гринго такой дурак, что привез сюда семью. У них малярия.
Раз за разом слыша от всех, будто у Керен и Шеннон малярия, я чувствовал свое превосходство над местными, которые даже не подозревали, что на самом деле это тиф.
— Как она обгорела на солнце!
— Какая же у них белая кожа!
— У него уж точно денег полно.
Толки продолжались час за часом, сводя меня с ума.
Наконец, на третью ночь после посадки в Аузилиадоре, мы обогнули излучину Мадейры, и я увидел вдалеке по правому борту огни. Я не видел электрического света уже много недель. Огни городка Умайта прорезали темноту джунглей, напоминая мне, что, кроме пираха и реки Маиси, есть целый мир. Но главное, эти огни были знаком цивилизации, а значит, помощь недалеко. Корабль сбавил ход и стал подходить к городу поперек русла реки, а здесь ее ширина была больше мили. Было где-то три часа ночи.
Вот судно притерлось к берегу. Через метровый зазор между бортом и берегом перебросили хлипкую доску. Мне никто не помог перенести вещи или детей. Но во мне проснулись просто-таки дикие силы. Я подхватил тюки, взял на руки младших детей, перенес их на берег и завел в какую-то заброшенную хибару у дороги. На дороге стояли такси и ждали пассажиров.
Я сказал четырехлетней Крис:
— Жди здесь. Никуда не уходи. Сиди на сумках и никому не давай их унести. Я приведу маму и Шеннон. А ты присматривай за Калебом. Поняла?
Крис крепко спала, а сейчас полчетвертого, и она никак не может проснуться.
— Да, папа, — ответила она наконец, протирая глаза и оглядываясь по сторонам, пытаясь понять, где же мы.
Я бегом поднялся обратно на борт; снял гамаки, уложил жену на банку, а с дочерью на руках спустился на берег, где ждала Крис.
Шеннон дрожала и стонала от боли. Потом я вернулся и поднял на руки Керен; она весила еще меньше, чем когда мы уехали. Я снес ее на берег и направился с ней сразу к одному из такси. Водитель помог мне побросать сумки в багажник, а сам я втиснул Керен и детей на заднее сиденье. Через несколько минут мы уже ехали в больницу.
Больница находилась на краю города, в кирпичном здании; она и сейчас там. Тогда стены были выкрашены в белый цвет, полы выложены плиткой. Я вынес вещи и отвел всех в приемный покой. Он освещался голыми лампами, свисавшими с потолка, за столом регистратуры никого не было. Все здание казалось заброшенным. Но это же больница! Я побежал по коридорам в поисках людей. Наконец я нашел мужчину в белом халате, который спал на столе для обследований. Я сказал ему:
— Моя жена больна. Думаю, это тиф.
— Тиф? Тут его не бывает, — сказал он, медленно поднимаясь.
Он прошел со мной в приемное отделение. Осмотрел Керен и измерил температуру ей и Шеннон.
— Ну что, — сказал он, — думаю, у них малярия. Но надо посмотреть. Я взгляну под микроскопом.
Он взял по капле крови у Керен и Шеннон и поместил на стекла. Рассмотрев их под микроскопом, он захихикал.
— Что смешного? — спросил я раздраженно.
— Elas têm malaria, sim. E não é pouco, não ‘Да, у них малярия. И серьезная, да’.
Он смеялся над тем, как я ошибся. И еще потому, что такую высокую концентрацию малярийных паразитов в крови, как у Шеннон и Керен, никогда не встречал, а он-то лечит малярию каждый день. Конечно, подумал я, болезнь зашла так далеко, потому что я по глупости не начал их лечить от малярии еще в индейском селении.
Врач отвел для Керен и Шеннон отдельную палату и поставил им капельницы с хлорокином. Крис, Калеб и я расположились там же. Утром Керен, проснувшись, сразу попросила воды: ей, похоже, стало немного лучше. Шеннон тоже выглядела немного лучше и попросила привести ей колы. Потом Керен сказала, что ей нужна заколка, чтобы волосы не падали на лицо. Тогда она носила длинные волосы, до пояса, а я не удосужился взять с собой заколку или резинку для нее. Я пошел в регистратуру, где сидели две монахини: больница находилась в совместном ведении католической епархии местных властей. Я обратился к одной из них и спросил, нет ли у них заколки или ленты для Керен.
— Olha, gente, — воскликнула она, чтобы все слышали, — esse gringo acha que somos uma loja aqui. Ele quer algo para о cabelo da mulher dele ‘Нет, вы только посмотрите, этот гринго думает, что у нас тут магазин. Заколку для жены ему подавай’.
Я рос в нерелигиозной семье и не представлял, как некоторые католики ненавидят протестантов — и наоборот. Ее ответ очень обидел меня, особенно если вспомнить, как я был растерян и измотан. Но я знаю, что бедность порой заставляет подозрительно относиться к тем, кто богаче тебя: так, той монахине показалось, что я просто богатый гринго. Кроме того, все здесь считали, что американец — значит расист. Я знал о подобных стереотипах из книг, но никогда не сталкивался с ними сам. Мне не приходилось до сих пор быть жертвой предрассудков, но тогда и еще несколько раз за последующие годы я испытал это на себе.