Я откинул москитную сетку с кровати и против обыкновения вышел из хижины в темноту без фонарика, чтобы не привлекать внимания. На мне были только шорты и шлепанцы. Я осторожно пробрался через джунгли к той хижине, где индейцы сидели и набирались смелости нас убить. Меня страшила и другая опасность — наступить в темноте на змею, хотя идти предстояло всего полсотни шагов.
Я не знал, чего ждать от индейцев. Услышанное потрясло меня, и я уже не представлял себе, что будет дальше. Быть может, они сразу меня застрелят, но я не мог допустить, чтобы моя семья просто ждала, пока придут их убивать.
Я нашел, где они сидели — в домике, который когда-то построил Виченцо. Заглянув в щель между досками, я увидел, что они собрались вокруг неяркого огонька «лампарины» — маленькой керосиновой лампы, которая есть у всех в Амазонии: это небольшой сосуд с керосином, из которого сквозь узкое отверстие высунут полотняный фитиль, как у волшебной лампы Аладдина. «Лампарина» светит тусклым оранжевым светом; ночью в этом свете лица людей приобретают зловещий вид, лишь едва выступая из темноты.
Я затаил дыхание и стал соображать, как мне зайти, чтобы не спровоцировать стычку. Наконец я соорудил на лице улыбку и просто вошел в домик, старательно проговаривая, насколько мог, на языке пираха: «Привет, друзья, как поживаете?»
Продолжая говорить незначащие фразы, я обошел домик и собрал разложенные луки и стрелы, пару мачете и два дробовика. Индейцы смотрели на меня осоловелыми от выпивки глазами и молчали. Не успели они опомниться, как я забрал все оружие и быстро, не говоря ни слова, вышел из хижины, унося все с собой. У меня не возникло иллюзий, что моя семья теперь в безопасности, но хотя бы немедленную угрозу я немного отвратил. Оружие я отнес к нам домой и запер в кладовке. Торговец, напоивший индейцев кашасой, спал в кораблике, который так и стоял пришвартованным к плоту у нашей хижины. Я решил прогнать незваного гостя, но сначала надо было позаботиться о семье.
Я отвел их в кладовку; это было единственное помещение в доме с четырьмя стенами и замком на двери. Там было темно, и нам не раз доводилось убивать заползавших туда змей и крыс, не говоря уже о многоножках, тараканах и тарантулах. Но дети не слышали, что творилось этой ночью и не понимали спросонья, что происходит; поэтому они, не сказав ни слова, сразу улеглись на полу. Керен заперла дверь изнутри.
Потом я спустился к реке, с каждым шагом распаляясь все больше. Но пока я шел, я вдруг осознал, что нигде не видел моего учителя Кохои или его ружье. И стоило мне это вспомнить, как из кустов на берегу, у меня за спиной, раздался его голос:
— Я тебя убью.
Я повернулся на голос. Вот, сейчас он всадит мне в голову или в грудь заряд дроби. А Кохои нетвердой походкой выбрался из кустов — невооруженный, с облегчением заметил я.
— Почему ты хочешь меня убить? — спросил я.
— Потому что белый бразилец сказал, что ты нам мало платишь и еще что ты ему велел не платить нам за работу.
Мы говорили на языке пираха, хотя свою первую угрозу он произнес на ломаном португальском: «Эу мата́ босе́» ‘Я убить тебя[18]’.
Если бы я не понимал их язык, я бы тогда погиб. Я старался изо всех сил, чтобы Кохои хорошо понял, что я хочу сказать на его языке. Наши слова раздавались отрывистым стаккато из-за особого звука гортанной смычки, которого нет в английском. Я сказал:
— Xaói xihiabaíhiaba. Piitísi xihixóihiaagá ‘Чужак не платит. Водка дешевая’.
— Xumh! Xaói bagiáikoi. Hiatíihi xogihiaba xaói ‘Вот как! Чужак крадет у нас. Племя не хочет его’.
— Это бразилец не хочет вам платить, — продолжил я. — Он хочет только давать вам горькую воду. — Так пираха называют кашасу, бразильскую водку из сахарного тростника. — Потому что она ничего не стоит. А я ему сказал дать вам муки, патронов, сахара, молока и других припасов, но ему жалко.
Пираха не понимали, к чему клонит белый торговец, потому что почти не говорили на португальском. Только несколько человек в селении знали больше пяти-десяти слов и выражений. Ни один индеец не смог бы объясниться на португальском, кроме как при торговле.
Разговаривая, мы спустились дальше к реке. Тут из надстройки на палубе, где была каюта, выглянул Роналдинью и с удивлением обнаружил меня.
Вдруг Кохои крикнул ему: «Пираха́ мата́ босе́!»
Роналдинью изменился в лице и исчез в каюте. Потом мотор кораблика затарахтел и завелся. Торговец попытался отчалить, но в панике он забыл отвязать конец, и судно не могло стронуться с места. На палубе спал кто-то из индейцев; Роналдинью спихнул его в воду, добрался до каната и обрубил его своим мачете. Потом он молча вернулся в каюту и направил корабль прочь, вниз по течению.
Тукан — индеец, которого Роналдинью сбросил в реку, — вылез из воды, весь мокрый и полусонный. Тут я услышал голос Керен: она вышла на берег посмотреть, что случилось, но ее окружили несколько мужчин, и среди них Ахоабиси — тот, который больше других порывался нас убить. Они стали теснить ее к реке. Я побежал обратно. В это мгновение во мне не осталось ничего от миссионера, лингвиста и просто от культурного человека. Я был готов разорвать кого угодно. Индейцы попятились, бормоча пьяные проклятия, и скрылись в ближайшей хижине. Тут я заметил, что все селение было погружено в темноту; оказалось, что женщины забросали глиной очаги, всегда горевшие в домах, и ушли в джунгли, подальше от своих мужей.
Я сказал Керен вернуться в кладовую, и она сразу зашагала назад. Мы дошли до дома вместе, и когда она отперла кладовую, я взял оттуда один дробовик, который до того отобрал у индейцев. Я проверил, что в нем нет патронов — чтобы никого нечаянно не подстрелить, — и, хотя был измотан, сел в гостиной на скамейку и стал караулить.
К нашей хижине той ночью подходили не раз, но всякий раз я слышал, как одни индейцы предупреждали других: «У Дэна теперь есть много оружия». К утру визитеры приходили уже не драться, а обмениваться товарами: ведь у меня имелись мясные консервы. Индейцы знали, что я их боюсь, и хотели надавить на меня и вытребовать еду. Впрочем, их воинственность еще не испарилась, но теперь они задирали друг друга.
Внезапно их интерес к нам пропал, и они заспорили между собой. Ко мне подошел Ахоапати, еще один мой учитель языка, и стал извиняться за то, что они нам угрожали. Язык у него заплетался: «Ко Хоо. Hiaitíihi hi xaaapapaaaaí baááááábikoi. Baía… baía… baía… baía, baíaisahaxá. Ti xaaóópíhíabiiiugá» ‘Слушай, Дэн, у нас голова очень бо-бо-болит. Ты не… не… не… бойся. Я не се-се-сержусь’. Его шорты были запачканы испражнениями, и у него текло по ногам. Правая половина лица была измазана соплями.
Тут Абаги стал прямо перед нашим домом задирать какого-то подростка, размахивая мачете. Мимо нас пролетела стрела: незнакомый индеец выстрелил в другого, но промахнулся. Он стоял возле угла хижины Кохои, метрах в шести от нашей. В меня не стреляли.
Наконец мои силы иссякли. Хотя опасность еще не миновала, в четыре утра я ретировался в кладовую, чтобы урвать часок-другой сна. Оттуда было слышно, как к нам заходят индейцы и дерутся: в передней, в спальне, под дверью кладовой. Но у меня уже не было сил что-то сделать. Хотелось только спать.
Утром мы с опаской покинули свое убежище. После ночи на голых досках все болело. В неясном свете раннего утра мы разглядели брызги крови на стенах и маленькие лужицы на полу во всех комнатах нашей хижины. Наши белые простыни тоже были запачканы кровью. По селению расхаживали мужчины, демонстрируя знаки отличия, добытые той пьяной ночью: загаженные шорты, синяк под глазом, кровоподтеки и ссадины. Шеннон и Кристин испугались кровавых пятен, а Калеб был еще маленький и не понимал, что произошло. Но к нам никто не подходил. Индейцы старательно обходили нашу хижину стороной.
К вечеру, проспавшись, мужчины племени пришли к нам извиняться, а женщины стояли в сторонке и подсказывали им, что говорить. За мужчин взял слово Кохои:
— Нам очень жаль. Когда выпьем, у нас головы сносит, и мы делаем плохо.
И ведь не шутит, подумал я.
После всего случившегося я не мог понять, можно ли им верить. Но они, похоже, раскаивались искренне. А женщины тем временем стали кричать нам:
— Не уезжайте! Нашим детям нужны лекарства. Останьтесь! Здесь полно рыбы, дичи, а в реке вода такая хорошая!
Наконец мы согласились с их разумным предположением, что нас убивать не надо, потому что мы друзья.
— Слушайте, пейте что хотите, делайте что хотите, — сказал я. — Это земля племени пираха. Не моя. Не я здесь главный. Здесь главные — пираха. Это ваша земля. Но вы испугали моих детей. Если вы хотите, чтобы я остался, не смейте угрожать мне и моим детям. Ясно?
— Ясно! — ответили все как один. — Мы обещаем тебя не пугать и не нападать на тебя.
Хотя все племя извинилось и заверило меня, что подобное не повторится, я понимал, что должен докопаться до истины и узнать, что же на самом деле случилось той ночью. Нужно было понять, почему они вообще задумали убить нас. Я ведь их гость, и если это я чем-то их обидел до такой степени, что они решились на убийство, то нужно выяснить, что я натворил, и больше так не делать.
Я решил поподробнее обсудить это происшествие с несколькими мужчинами. Но Ахоабиси, похоже, сердился — и мрачнел всякий раз, когда я приближался к его дому. Надо было его разговорить и узнать, что же я сделал не так.
Однажды я пришел к его хижине с термосом сладкого кофе, чашками и кульком печенья.
— Эй, скажи собакам не лаять на меня! — прокричал я ему, как принято у пираха, когда приходишь в гости. — Кофе будешь? Сладкий, с печеньем!
Ахоабиси улыбнулся и велел мне заходить. Он прикрикнул на собак — с полдюжины мелких шавок, на вид вроде крыс, но бесстрашных и свирепых (у индейцев я видел, как эти малютки набрасывались на диких кошек и кабанов, защищая хозяев), — и собаки уселись у его ног, рыча и тявкая, но до поры не пытаясь мне что-нибудь оттяпать.