Верхушки всех шестов были расщеплены, чтобы в них легли горизонтальные жерди.
Затем Аикаибаи стал настилать крышу. Материал для крыши он заготавливал в рощах за несколько километров отсюда, на другом берегу. Это срезанные молодые побеги пальмы, которую пираха называют xabíisi. Чтобы нарезать, навязать в вязанки и перевезти в селение столько побегов, потребовалось несколько изнурительных поездок. Когда весь материал был готов, он «открыл» побеги. Это значило, что он собирал на одну сторону молодые листья на побегах, длиной в два с половиной метра, раскладывал по три-четыре побега пучком поперек верхних горизонтальных планок дома и привязывал их полосками коры или лианы. Пучки ложились через каждые пятнадцать сантиметров, от боковой планки к коньку крыши, и так получилась непромокаемая и всегда прохладная крыша, которая к тому же поглощает стук капель. Однако у нее есть и недостатки: высохнув, она легко воспламеняется, а еще в ней заводятся паразиты. Каждые несколько лет такую крышу надо перекрывать заново.
Аикаибаи, таким образом, почти закончил. В довершение он соорудил небольшую платформу с одного конца на каркасе из крепких жердей. Ее настил состоял из стволов маленьких пальм-пашиуб, распиленных надвое, уложенных спилом вниз и привязанных лозой.
На этой лежанке, шириной примерно метр двадцать, он спал. Вообще такие хижины пираха довольно крепкие, в них прохладно и, когда в одном конце дома горит огонь, довольно уютно. Я часто садился на лежанку к кому-то из индейцев и в этой расслабляющей обстановке обсуждал рыбалку или другой труд, ловил новые слова и грамматику. Когда пираха разговаривают, задремать очень легко: так размеренно идет беседа, даже если рассказывают о том, как на охоте повстречали ягуара.
Я уже понимал, что материальная культура пираха — одна из самых простых среди всех известных культур. Они изготовляют мало инструментов, у них практически нет искусства и очень мало культурных объектов. Возможно, самые удивительные их орудия — это большие мощные луки (длиной около двух метров) и стрелы (длиной два — два с половиной метра). На изготовление лука уходит дня три: один день на то, чтобы найти древесину одной из пяти пород, которые годятся на лук, и два дня на то, чтобы придать луку правильную форму и обтесать его. Пока мужчина изготовляет лук, его жена, мать или сестра делают тетиву из мягкой древесной коры, плотно скручивая ее полоски у себя на бедре. Затем нужно примерно три часа на изготовление каждой стрелы: найти материал для заготовки древка, прогреть на огне и выпрямить, а затем приделать подходящий наконечник из бамбука (на крупную дичь), заостренной щепки твердого дерева (на обезьяну) или из длинной узкой щепки с вставленным в нее гвоздем или осколком кости (на рыбу). Оперение и наконечник приматывают самодельной хлопковой ниткой. Я видел, как такие стрелы пронзали диких свиней, будто шампур: входили возле заднего прохода и выходили горлом.
Пираха делают мало вещей, и всегда это вещи временные. Например, если надо что-то отнести в корзине, они плетут корзину на месте из свежих пальмовых листьев. После одного-двух использований такая корзина высыхает и становится ломкой, и ее выбрасывают. С помощью этих же навыков они могли бы изготовлять более долговечные корзины, просто взяв более стойкий материал, например древесное лыко. Но они так не делают — как я понял, потому что не хотят. И это интересно: значит, им больше нравится изготовлять предметы прямо на месте.
Среди их вещей можно еще выделить ожерелья. Пираха делают их, чтобы отгонять духов и чтобы лучше выглядеть. Ожерелья носят женщины, девочки и младенцы обоих полов. Женщины делают их, нанизывая на грубую нитку семена, и украшают перьями, клыками зверей, бусинами, ключами от пивных банок и другими мелочами.
Эти ожерелья редко бывают симметричными и кажутся очень грубыми и некрасивыми в сравнении с изделиями других племен в этой местности, например теньярим и паринтинтин. Те изготовляют красивые головные уборы из перьев, ожерелья из клыков ягуара, красиво сплетенные корзинки и сита, орудия для обработки маниоки. Для пираха же красота ожерелья — не главное; в первую очередь украшения нужны, чтобы отгонять злых духов, которых пираха видят едва ли не каждодневно. Они тоже любят вплетать в ожерелья яркие перья — но для того, чтобы их заметили духи и не испугались, — ведь духи, как и дикие звери, нападают, если напуганы. У украшений пираха, таким образом, есть практическая функция, для достижения которой не нужно придерживаться какой-либо схемы или заботиться об эстетических качествах вроде симметрии. Судя по всему, они сумели бы изготовить и долговечные украшения, но не хотят.
Пираха умеют делать каноэ из коры (они называются kagahóí), но строят их редко, предпочитая красть чужие или выменивать у бразильцев их более прочные долбленки или лодки из досок, которые они называют xagaoa. Пираха настолько зависят от этих лодок — рыбачат с них, плавают по реке, отдыхают в них, — что я всегда удивлялся, как это они не умеют их делать сами. И им никогда не хватает лодок на все селение. Хотя считается, что лодка принадлежит конкретному человеку, а не всей общине, но на самом деле каждый, у кого есть лодка, то и дело дает попользоваться ею своему сыну, или зятю, или еще кому-то. Ожидается, что тот, кто взял лодку, поделится с владельцем своим уловом. Купить новую лодку индейцам всегда нелегко, поэтому я не удивился, когда однажды они попросили помочь меня.
— Дэн, ты не купишь для нас лодку? Наши гниют, — сказали мне однажды мужчины племени ни с того ни с сего, когда мы сидели у меня и пили кофе.
— А почему вы не сделаете сами? — спросил я.
— Пираха не делают лодки. Мы не умеем.
— Но я знаю, что вы умеете делать лодки из коры. Я же видел, — возразил я.
— Лодка из коры мало переносит. Один человек, немного рыбы и все. Только у бразильцев лодки хорошие. У пираха лодки плохие.
— А кто делает здесь лодки? — спросил я тогда.
— В Пау-Кеймаду делают, — ответили все почти что в один голос.
Похоже, индейцы не умели изготовлять лодки-долбленки, и я решил помочь им научиться. Так как лучшие мастера жили в деревне Пау-Кеймаду в нескольких часах ходу на моторке вверх по реке Мармелос, я решил нанять одного такого мастера на неделю, чтобы он пожил у пираха и научил их делать лодки на бразильский манер. Согласился Симприсиу, старший мастер-лодочник в Пау-Кеймаду.
Когда он приехал, все индейцы с энтузиазмом собрались учиться. Как мы и договаривались, Симприсиу оставил весь ручной труд индейцам, а сам наблюдал за постройкой лодки и аккуратно наставлял их по ходу работы. Дней через пять упорного труда у них получилась отличная лодка-долбленка и они с гордостью мне ее продемонстрировали. Затем, через несколько дней после ухода Симприсиу, индейцы попросили у меня еще лодку. Я ответил, что теперь они и сами умеют. Они ответили: «Пираха не делают лодки», — и ушли. Насколько мне известно, никто с тех пор так и не пробовал построить лодку xagaoa. Этот пример научил меня, что пираха нелегко дается внедрение чужих знаний или трудовых навыков, каким бы полезным это знание ни было с точки зрения чужака.
Пираха умеют консервировать мясо; когда им нужно отправиться на встречу с бразильцами, они засаливают мясо (если есть соль) или коптят его, чтобы оно не портилось. Но для себя они мясо не консервируют. Между тем, ни одно другое племя Амазонии не обходится без соления и копчения. А пираха съедают все без остатка сразу, как добудут еду. Для себя они запасов не делают: остатки еды доедают, пока ничего не останется, даже если мясо начинает портиться. Корзины и еда — это краткосрочные проекты.
В отношении индейцев пираха к еде мне показалась интересной одна особенность: кажется, тема еды для них почему-то менее важна, чем для нашей культуры. Конечно же, они едят, чтобы жить, и поесть они любят. Если в селении есть еда, ее съедают подчистую. Но в жизни есть много других важных вещей, и место еды среди них у разных народов и разных культур неодинаковое. Индейцы рассказывали мне, почему иногда не идут охотиться или рыбачить, даже если голодны, а вместо этого играют в салочки, или возятся с моей тачкой, или просто валяются и беседуют.
— Почему вы не идете ловить рыбу? — спрашивал я.
— Сегодня дома посидим, — отвечал мне кто-нибудь.
— Вы разве не хотите есть?
— Пираха не каждый день едят. Hiatiihi hi tigisáaikoí ‘Племя пираха — закаленные’. Americano kóhoibaai. Hiatíihí hi kohoaihiaba ‘Американцы едят много. Пираха едят мало’.
Пираха считают, что с помощью голода можно закалиться. Пропустить обед или еще и ужин, а то и вообще не есть целый день им легче легкого. Я видел, как люди танцуют три дня подряд, прерываясь лишь ненадолго, и не ходят добывать еду, да еще и обходятся без запасов.
Как много едят другие по сравнению с индейцами пираха, становится ясно по тому, как индейцы реагируют на режим дня белых, когда приходят в город. В первый раз привычки белых в еде их очень удивляют, особенно привычка питаться три раза в день.
Оказавшись вне селения, в первую трапезу пираха едят очень много, особенно пищу, богатую белками и крахмалом. На второй раз они снова наедаются. А в третий раз начинают беспокоиться. На их лицах написано удивление, они часто спрашивают: «Что, опять есть?» Их привычка питаться, когда еда есть и пока она не кончится, вступает в противоречие с нашей жизнью, когда пища есть всегда и никогда не кончается. Часто, пробыв в городе месяц-полтора, индеец возвращается домой, набрав до пятнадцати килограммов веса, со складками жира на животе и бедрах. Но не пройдет и месяца, как он худеет до обычного своего веса. Средний взрослый индеец, мужчина или женщина, весит сорок-пятьдесят килограммов при росте метр пятьдесят или метр шестьдесят. Это крепкие и жилистые люди. Некоторые мужчины напоминали мне сложением велосипедистов-профессионалов. Женщины, как правило, немного полнее, но тоже крепкие и сильные.