Я позвал отца мальчика, Оои (Xooi):
— Оои, ребенок болен?
Молчание.
— Они не хотят говорить, — сказал я доктору.
— Пожалуйста, спроси еще раз! — попросил доктор. Я начинал на него сердиться.
— Оои, ребенок болен? — повторил я.
Оои поднял глаза и буркнул: «Нет, грудь хочет». В каждом его движении сквозило недовольство, что им не дают покоя. Я перевел доктору.
— Так он не болен? — Доктор не мог понять, верить Оои или нет.
— Нет, все нормально. Пошли спать. — И мы вернулись в свои гамаки.
Когда ребенка перестает кормить мать, он уже не считается малышом, не таким, как взрослые. Теперь он спит не с мамой, а со сверстниками в нескольких шагах от настила, где спят родители. Эти несколько шагов значат очень много.
По окончании кормления детям становится голодно, как всегда голодно взрослым. Но легкий голод — это не беда, считают пираха. Понятно, почему ребенок испытывает потрясение, попав в мир взрослых: его уже не кормят, не ухаживают за ним. Пройдет всего несколько лет, и мальчики будут сами ловить рыбу, пока родители и сестры работают в огороде, собирают плоды или охотятся.
Но жизнь ребенка вовсе не тяжела. Если у них есть игрушки, они играют с ними, особенно предпочитая кукол и мячи (хотя в футбол никто в деревне играть не умеет — им просто нравятся круглые мячи). Ко’ои и его жена Иооитаохоаги удивили меня, потому что они единственные из всех семей с детьми, кого я знал, просили меня привезти игрушки для детей, когда я спрашивал, что им купить в городе.
Сами индейцы умеют изготовлять волчки, свистки, игрушечные лодки и резных кукол, но они делают игрушки, только если попросит чужак. Поэтому не ясно, это часть их родной культуры или нет. С тем же успехом может оказаться, что пираха подсмотрели игрушки у чужих или что они остались как напоминание о более древних, позабытых обычаях.
Есть, впрочем, одно исключение: очень часто, после того как в селении побывал самолет, мальчики начинают собирать щепки бальсового дерева и мастерить модели самолетиков.
Настоящие самолеты нравятся всем. Индейцам, насколько я знаю, встречались три типа самолетов: летающая лодка, гидросамолет с поплавками и «Сессна-206». Летающая лодка приводняется на фюзеляж, а двигатель у нее находится над корпусом. У двух других типов двигатель установлен спереди. Когда самолеты прилетают, мальчики делают себе модели, выстругивая щепки ножами-мачете, и ловко раскрашивают красной краской из плодов аннато (это ярко-красные стручки с такими же семенами и маслом внутри[26]) или, реже, берут каплю крови из пальца и раскрашивают ей.
Мне доводилось видеть, как дети из селений, куда самолет не добрался, через пару дней играли с моделями, построенными по описаниям очевидцев — других детей, которые им все рассказали. Такие игрушки, длиной тридцать-шестьдесят сантиметров и высотой до пятнадцати, делаются по интересной схеме, сочетающей все возможные черты. У них обычно по два пропеллера, а не один, как у настоящих одномоторных самолетов, которые видят индейцы. Один пропеллер мальчики делают над фюзеляжем, а другой — на носу, объединяя в одну две знакомые им разновидности самолетов.
Мои исследования культуры пираха требовали, чтобы я подолгу жил у них. Самая наша длительная экспедиция состоялась, наверное, в 1980-м, когда мы прожили в селении почти целый год. В начале экспедиции я обнаружил, что крытая пальмовыми листьями крыша нашей хижины и пол из пальмовых досок прохудились и их надо заменить. Оказалось, пока нас не было, индейцы полюбили спать на втором этаже, где у меня был кабинет, а так как им нравится смотреть на звезды, они провертели в крыше дыры и тем самым ее испортили.
Однако эта история с крышей стала для меня началом знакомства с настоящим миром индейцев пираха — с джунглями, и благодаря этому я со временем стал думать о них лучше. Я понял, что они — едва ли не самые изобретательные в мире специалисты по выживанию. Увидев их в джунглях, я понял, что селение — это своеобразная гостиная, где они отдыхают. А по одному только отдыху людей не понять. Джунгли и река — вот их рабочее место, их мастерская, ателье и площадка для игр.
Увидев, в каком состоянии наша крыша, я спросил индейцев, не помогут ли они мне набрать листьев для крыши и древесины пашиубы для пола (в нем тоже были дыры от костров, которые индейцы там разводили в наше отсутствие). Мне еще не доводилось забираться в джунгли далеко, хоть я и провел в племени пираха много месяцев. Я не осознавал, что этим лишал себя возможности узнать моих соседей намного ближе.
Хороший лингвист должен не только проводить много времени за письменным столом, но и не меньше — среди людей. Поэтому я решил пойти с индейцами в лес за материалом для крыши, чтобы помочь им, поучиться у них и поучаствовать в их труде.
И я стал готовиться к походу. У меня была портупея армейского образца, и на нее я привесил две литровые фляги, тоже из списанных армейских резервов, доверху наполненные водой, и мексиканский мачете типа «Акапулько». Пятеро индейцев, у которых из снаряжения был только топор и несколько ножей, посмеялись над моим видом: длинный рукав, длинные брюки, ботинки, панама, фляги и огромный мачете. Но мы все же тронулись, и мои компаньоны спокойно беседовали и смеялись, а я звенел металлом на каждом шагу, фляги стукались о мачете, мачете задевал за деревья и при этом попадал мне рукоятью между ног, с чем я безуспешно пытался бороться.
Примерно полчаса спустя деревья стали выше, лес темнее, подлесок реже. В воздухе посвежело. Зажужжали москиты. Потом раздался мой любимый звук в джунглях — резкое «хви-хвиу» сорокопутовой пихи[27]. Тут я заметил, как переменилось поведение моих спутников. Они шли, скрестив руки перед грудью, так что получалась большая буква X: так им требовалось меньше места, чтобы пройти; шагали при этом так быстро, что мне приходилось иногда переходить на бег, чтобы успеть. Двигались они легко и уверенно.
На пути попался ручей, и его надо было перейти по заросшему лишайником бревну. Индейцы перешли, даже не задумываясь, а я прошел пару шагов по бревну, поскользнулся и рухнул в воду. Я выбрался почти так же быстро, как упал: ведь в таких ручьях водятся ядовитые скаты, анаконды и маленькие кайманы, неуклюже вскарабкался на берег, нашел след своих друзей и нагнал их. Индейцы делали вид, будто не заметили, как я упал: ведь это я оплошал, и поэтому они не предлагали помочь, чтобы мне не стало еще стыднее. Они только засмеялись, когда я их догнал: мол, не переживай, с кем не бывает (конечно, на самом деле с ними не бывает, а также с их детьми, собаками, стариками и немощными). Наконец мы набрели на рощицу пальм-пашиуб. Я помог им рубить стволы и быстро заметил, что, хотя я крупнее и сильнее, топор индейцев всегда врезался в дерево глубже. Они лучше работали топором, их движения были скупее. Я обливался потом и уже опустошил одну свою флягу. Индейцы не потели и ничего не пили.
Когда мужчины прикинули, что мы набрали столько, сколько сможем унести в одну ходку, мы связали стволы и ветки в вязанки. Каждый взял по одной-две, и мы пошли обратно в селение — это несколько километров. По дороге туда казалось, что тропа идет самым очевидным образом, но теперь я стал путаться в направлениях и сбавил шаг, чтобы увидеть, куда они пойдут. Они заулыбались и встали. «Давай, иди первым, — с хохотом предложили индейцы. — Отведи нас назад»
Я попробовал. Но раз за разом поворачивал не туда, заводя всех в непролазные тупики. Индейцам было очень забавно: несмотря на то что мы тратили время на каждый обход, они были вполне довольны тем, как я веду. Никто никуда не спешил. Когда я набрел на более заметную главную тропу, мы пошли в спокойном темпе и моя ноша стала тяжелеть. На каждом шагу вязанка на спине зацеплялась за нависающие ветви или ударялась о стволы деревьев, я спотыкался о торчащие корни и поскальзывался на скользких листьях. Я вымотался и очень устал. К моему удивлению, индейцы, похоже, не устали нисколько.
В селении мужчины пираха старались не носить тяжести. Когда я просил их помочь перенести какие-нибудь ящики или бочки, они всегда отзывались с неохотой. Если же они приходили помочь, то едва могли поднять предметы, которые я носил с легкостью. Тогда я подумал, что они просто слабые и быстро устают. Но я ошибся. Дело в том, что в быту им не нужно переносить тяжелые грузы для чужаков, и поэтому они не хотели показывать свое неумение с ними обращаться. К тому же им не нравилось, как я прошу их помочь в том, что, по их мнению, должен делать сам. А сила и выносливость здесь ни при чем.
Мы шли дальше, и я чувствовал, что устаю все больше; я снова покрылся потом. Я не был уверен, что дойду с этой ношей до селения. Но тут мои мысли прервал Ко’ои, который поравнялся со мной, улыбнулся, взял мою вязанку и переложил себе на плечи, вдобавок к своей доле. «Не умеешь их носить», — только и сказал он. А ведь он взвалил на себя лишних килограммов двадцать. Это само по себе очень много, если надо с грузом пройти несколько километров по узкой тропе в джунглях, раздвигая низко висящие ветки. Всего же он нес теперь около сорока килограммов, и я понимал, как ему тяжело. Вот так, работая, проливая пот вместе, смеясь над собственными затруднениями и ошибками, мы с индейцами сдружились во время походов в джунгли.
Еще одной частью культуры пираха, которую я хотел понять в ту первую попытку описать их важнейшие ценности, было принуждение, то есть то, как община пираха велит своим членам делать то, что она считает нужным.
Существует устоявшееся мнение, что у большинства американских индейцев есть вожди или какие-то подобные местные лидеры. Это не так. Многие племена американских индейцев по традиции живут в равенстве. Повседневную жизнь таких общин — а их намного больше, чем кажется поначалу, — не регулирует никакое руководство.
Ложное представление о том, что у большинства коренных жителей обеих Америк есть некая естественная монархия, имеет несколько истоков. Во-первых, мы обычно проецируем ценности, механизмы и схемы собственного общества на чужие. Поскольку нам трудно представить свое общество без каких-либо лиц, наделенных властью в первую очередь для охраны и поддержания правил общественного порядка, нам так же трудно вообразить себе, что долговечные и хороню налаженные сообщества могут существовать без таких правил.