Во-вторых, представления многих людей на западе сильно искажены голливудскими фильмами и другими художественными образами индейских племен. В фильмах мы редко увидим индейское племя без харизматичного вождя.
Наконец, и это самое главное, западному обществу удобнее вести дела с вождями индейских племен. Например, без отдельного представителя всего племени почти невозможно получить юридические права доступа к земле племени или даже получить ее в собственность. Поэтому часто случается — как, например, в области Шингу в Бразилии и во многих других местах, — что вождей просто назначают белые и наделяют их полномочиями (чаще всего надуманными) быть представителями «своего» племени, чтобы облегчить себе самим доступ к владениям индейцев.
Представление о том, что у всех племен должен быть вождь, возникло отчасти из-за одного общеизвестного факта: структура общества предполагает контроль, а централизованный контроль более понятен большинству людей, чем диффузные, распределенные по всей общине властные полномочия, которые существуют во многих племенах американских индейцев. Французский ученый рубежа девятнадцатого и двадцатого веков Эмиль Дюркгейм, основоположник социологии, убедительно доказал, что в основе общества лежит принуждение. Членов любого общества объединяют общие ценности и нормы, и большинство людей остается в пределах, очерченных этими ценностями (два очевидных исключения — преступники и сумасшедшие, то есть маргинальные слои общества, нарушители норм).
Итак, у пираха есть общество. Значит, если Дюркгейм и другие социологи — и даже просто здравый смысл — в этом правы, у индейцев должен быть какой-то способ держать соплеменников в узде, обеспечивать единообразное поведение. В конце концов, такое поведение приносит пользу как всему обществу, так и составляющим его личностям: в частности, оно обеспечивает исполнение ожиданий. Так как же проявляется принуждение в этом обществе?
У индейцев пираха нет «официального» принуждения: ни полиции, ни судов, ни вождей. И все же принуждение существует, и две основные его формы, которые мне довелось наблюдать, — это игнорирование и воля духов.
Если кто-то ведет себя ненормально и мешает жить остальным, его будут постепенно все больше игнорировать и в конце концов изгонят. Так, один старик по имени Хоааипи (Hoaaipi), которого я встретил в первые годы своей жизни с индейцами, выделялся тем, что жил со своей женой наособицу, на заметном расстоянии от хижин остальных членов племени. Когда он приплыл на лодке встретиться со мной в первый раз (всего я видел его дважды), у него не было привозных инструментов, его лодка была индейская «кагахои», а не бразильское каноэ, а из одежды он носил лишь набедренную повязку. Это означало, что он находился за пределами нормальных отношений обмена и социального общения, в которые вовлечены практически все члены племени. Когда он приплыл в селение, на него глазели еще больше, чем на меня. У него была свежая рана от стрелы; ее нанес другой индеец, Тиигии (Tíigíi). Старик не просил лечить эту рану, но попросил у меня кофе и сахару, которые я ему дал с радостью, просто в обмен на возможность встретиться. И хотя мне он показался просто добрым стариком, индейцы не хотели его видеть. Они говорили, что он злой. Я до сих пор не представляю, что они имели в виду, но после него я видел и других индейцев, изгнанных из племени пираха.
Еще одна разновидность игнорирования — не такая жестокая, но и более обычная — это некоторое время не давать провинившемуся еды. Обычно отлучение от пищи продолжается день или пару дней, не дольше. Ко мне много раз приходили мужчины из племени и жаловались, что такой-то сердится на них по той или иной причине и не дает лодку для рыбалки или же что никто не делится с ними пищей. При этом они либо просили меня вмешаться, но я отказывал, либо просили еды, и я делился с ними, стараясь все же не показывать, что я как-либо вовлечен в их внутренние распри.
В свою очередь, духи могут сообщить индейцам, что племя сделало зря или от чего должно воздержаться в будущем. При этом они могут выбрать одного человека для передачи своих слов или обратиться ко всему селению сразу. Пираха внимательно выслушивают увещевания своих «каоаибоги» (kaoáíbógí) и часто следуют им. Так, дух может сказать что-то вроде: «Не надо мне Иисуса. Он не из пираха», или «Не ходите завтра на охоту вниз по течению», или повторить общепринятые ценности, например: «Не ешьте змей». Таким образом, племя пираха поддерживает свои нормы с помощью изгнания, отлучения от пищи и советов духов. По меркам других обществ, у пираха очень мало принуждения, однако, кажется, его хватает для того, чтобы сдерживать отклоняющееся от нормы поведение соплеменников.
Мои дети, росшие в среде амазонской культуры на положении меньшинства, научились «видеть» мир иначе, что сказалось на их разпитии как личностей. Когда мои дети впервые познакомились с племенем пираха, все они закричали в один голос, что не видали никого уродливее этих индейцев. Пираха редко моются с мылом (у них его просто нет), женщины не причесываются (расчесок тоже нет), и всякий ребенок народа пираха непременно перемазан грязью, соплями и кровью. Однако, когда мои дети поближе познакомились с племенем, их взгляды переменились. Почти год спустя, когда приехавший к нам бразильский военный заметил, что пираха уродливы, мои дети не на шутку рассердились: «Как можно говорить, что они уродливые?» — спрашивали дети у меня. Они забыли, что думали раньше, и привыкли считать пираха красивыми. Они научились думать и как американцы, и как бразильцы, и как индейцы. Шеннон и Кристин быстро подружились с местными детишками и стали исчезать по утрам со своими сверстницами из племени, если не надо было делать задания; они плавали на лодке по реке и возвращались только поздним вечером с ягодами, орехами и другими лакомствами джунглей.
Мои дети также научились от индейцев справляться с опасностями дикой природы. Так, однажды мы с Шеннон отправились вместе с индейцами охотиться на анаконду. Кохоибииихиаи (Kóhoibiíihíai), мой добрый друг и учитель языка, попросил меня отвезти его в моторке вместе с его братом Поиои (Poióí) на условленное место минутах в четырех вверх по реке. Когда мы приплыли, он сказал заглушить мотор, чтобы мы могли подойти к берегу на веслах. Я сделал, как он велел, и Кохои с Поиои бесшумно подгребли к правому берегу, где над водой нависали ветви деревьев. Кохои повернулся к нам с Шеннон и спросил:
— Видите ее нору — вон там, едва под водой?
— Нет, — ответили мы. Я не видел решительно ничего.
— Смотри! — сказал он, взял лук высотой с человеческий рост, какие делают пираха, и потыкал им в воду несколько секунд. — Сейчас взъярится. — И он хихикнул. — Видишь?
— Нет, — ответил я. Мы с Шеннон ничего не видели в воде, взбаламученной дождями.
— Смотри, ил! — воскликнул Кохои. — Вылезает!
Тут я увидел небольшое завихрение ила под водой, но не успел я и рта раскрыть, а Кохои выпрямился во весь рост и натянул лук. Ффу! Ффу! — две его стрелы сорвались с тетивы и ушли под воду меньше чем за секунду.
И тут же из-под воды выметнулась трехметровая анаконда, пронзенная в двух местах длинными стрелами, и забилась в конвульсиях.
— Помогите втянуть, — сказал Кохои мне и брату, который стоял и широко улыбался.
— Что мы с ней сделаем? — спросил я, подтягивая ближе тушу змеи и пытаясь ухватить ее за хвост, чтобы перевалить в лодку. Шеннон стояла, открыв рот от удивления. Я знал, что пираха не едят змей, и поэтому не мог понять, зачем им везти с собой извивающуюся громадину.
— Привезем к нам, женщин попугаем, — ответил Кохои со смехом.
Мы отвезли тушу в селение. Когда мы уже причалили, я увидел, что змея снова зашевелилась, и стал колотить ее по голове веслом, чтобы прикончить наверняка, пока не сломал весло. Кохои и Поиои долго смеялись: ей же голову пробило стрелой, а он еще волнуется. Затем мы вытащили стрелы и положили мертвую змею в воду у самого берега — там, куда женщины ходили мыться.
— Вот испугаются! — смеялись Кохои и Поиои, поднимаясь бегом по берегу в селение.
Я пришвартовал лодку и снял мотор, а потом мы с Шеннон тоже поднялись к селению. Шеннон убежала вперед рассказать маме и брату с сестрой, что мы сегодня видели.
Попытка напугать женщин, однако, не удалась. Они видели, как мы привезли змею, и, как только мы покинули берег, они сбежали вниз, вытащили анаконду из воды и рассмеялись.
Подобные шутки срабатывают благодаря сильному чувству общности индейцев пираха. Они позволяют себе демонстрировать сарказм, устраивать розыгрыши вроде мертвой анаконды на пляже и тому подобное, потому что они тесно связаны узами доверия внутри общины (не абсолютного доверия, конечно, — ведь и у них случаются кражи и супружеские измены, — а доверия в том смысле, что каждый член племени понимает другого и уважает те же ценности).
И это чувство единения, xahaigí, зарождается в семье, между родителями и детьми, где индейцы усваивают эти ценности и родной язык. Семья — это центр общества пираха. В некотором смысле все соплеменники — братья, однако самая тесная родственная связь пролегает именно между родителями и детьми.
Глава 7Природа и непосредственность восприятия
Чтобы понять индейцев пираха, совершенно необходимо понять их отношение к природе. Это не менее важно, чем изучить их материальную культуру и устройство общества. Когда я стал пристальнее исследовать связь пираха с природой, я обнаружил, что их представления о естественном ходе вещей и связи природы с человеком отражены в особых понятиях. Особенно характерны два слова — bigí и xoí; они помогут нам понять мировоззрение пираха.
О том, что такое bigí, я узнал однажды после тропического ливня. Вначале я записал фразу bigí xihoíxaagá, которая должна была значить ‘мокрая, глинистая земля’. Потом я указал на затянутое облаками небо, чтобы услышать, как будет «облачное небо». Но мой информант ответил тем же самым