Как только я показался на палубе, индейцы стали выкрикивать мое имя. Братья-судовладельцы тут же спросили, нет ли здесь опасности. «Пока вы со мной, все нормально», — пошутил я (а они поверили всерьез).
— Привет, Дэн. А Керен где? — спрашивали индейцы.
— Ее лодка затонула на реке Маиси. Она погибла, увы.
Примерно полсекунды индейцы смотрели на меня разинув рты. А потом поняли и разразились хохотом. Бразильцы наблюдали эту картину с удивлением.
— Когда мне сказали, что нам придется ждать в устье Маиси какого-то американского лингвиста, я рассердился, — признавался мне потом Левинью, антрополог из ФУНАИ. — С чего это бразильцам ждать какого-то гринго, чтобы он им переводил, да еще в самой Бразилии? Но теперь я понимаю. Мы тут уже три дня и до сих пор не понимаем и не можем сказать ни слова.
В каждом селении мы расспрашивали индейцев о том, как они представляют себе свою землю, как они ею пользуются, считают ли они, что земли могут принадлежать тем или иным людям в племени, и так далее. Левинью спрашивал, я переводил. Мы медленно передвигались от селения к селению вверх по реке. Чтобы не пропустить какие-то селения, не видимые с реки, мы взяли проводником Кохоибии-ихиаи, так как с ним можно было хотя бы попытаться объясниться на португальском. В каждом селении — размером от одной семьи с детьми до нескольких родов — мы поднимались немного выше по реке, затем глушили двигатель и подходили к берегу с течением, а я вставал на корму и кричал на языке пираха: «Это Дэн, со мной друзья из чужого народа. Мы приехали поговорить». Затем Кохои добавлял, что мы пришли с добром, что у нас есть подарки — рыболовные крючки, — и вообще успокаивал местных жителей. Незнакомые мне индейцы поднимались к нам на борт, и кое-кто с радостью заговаривал со мной. Женщины и дети, когда я сходил с судна и шел в деревню, просто молча смотрели во все глаза.
Через неделю моя работа переводчика для специалистов по межеванию окончилась. Мы вышли к Трансамазонскому шоссе; я увидел его впервые в жизни. Поскольку выше по реке от шоссе индейцы пираха не живут, Фонд предоставил мне выбор: остаться на корабле еще на две недели обратного пути по Маиси и Мадейре до Манауса или ехать автостопом до Порту-Велью по шоссе. Я выбрал второе, и поэтому меня высадили у моста через Маиси — небольшого деревянного сооружения, которое казалось совершенно непригодным для того, чтобы по нему все время ездили тяжелые грузовики, везущие бревна или минеральное сырье с шахт компании «Минерасан Табока» (Mineração Taboca) в четырех сотнях километров к востоку отсюда.
В этой экспедиции мы узнали много нового. На пятый день пути картограф из Фонда выяснил, что карта местности, составленная бразильской администрацией по данным аэрофотосъемки, неверна. Утром того дня, за кофе, он сказал, что с нашей скоростью мы доберемся до ближайшего селения только через два дня, если не больше. Это нас обеспокоило, так как у нас оставалось мало топлива и припасов. Я повернулся к Кохои и спросил его, далеко ли до следующего селения. Он сказал, что в следующем селении живет Тоитои и что мы доберемся к полудню. Я передал его ответ картографу, и тот ответил: «Ну что ж, не буду спорить с аборигеном о его родных местах, но если он прав, то неверна армейская карта». В селении Тоитои мы были к полудню, и картограф стал внимательно изучать карту. Наконец он установил, что центральная часть карты — течение реки Маиси между селениями Кохои и Тоитои — была нанесена на нее дважды подряд. Это оказался очень важный урок для бразильской администрации.
Для индейцев и для меня результаты нашей поездки были еще лучше. Теперь у индейцев была собственная официально утвержденная территория; можно было начинать длительный бюрократический процесс оформления ее в резервацию. Мы с Левинью часами беседовали о культуре пираха. Его поразило, что у них нет мифов о сотворении мира, и он всеми силами пытался выудить из них хоть что-то подобное, но тщетно. Так же удивило его и отсутствие устной истории и устного творчества; возможно, именно он первый заставил меня задуматься, насколько же это необычно. Его энтузиазм был заразителен: впоследствии изучать культуру пираха приехал его друг Марку Антониу Гонсалвис, аспирант-антрополог из Рио.
В поездке я познакомился практически со всеми в племени пираха, узнал их по имени. Я вызывал у них неподдельный интерес: они слышали о белом человеке, учившем их язык, но большинство меня никогда не видели. Дети и женщины особенно разевали рты, когда я заговаривал с ними на их языке. В каждом селении меня звали вернуться к ним жить и привезти семью. Это было заманчивое предложение: как я заметил, мои новые знакомые в селениях выше по течению реки почти не примешивали в свою речь ломаные португальские слова. Многие индейцы, жившие ниже по реке, знали португальские глаголы, и, когда они говорили со мной на языке пираха, они пытались использовать эти иностранные слова — конечно же, чтобы помочь мне понять. Но даже эта небольшая примесь португальского мешала мне изучать настоящий язык пираха. Я понял, что в селении дальше от устья португалоязычные «помехи» будут встречаться намного реже.
Вот так эта поездка оказалась полезной для всех: и для племени пираха, и для бразильской администрации, и для науки, и для меня.
Глава 10Кабокло: этюды из жизни амазонских бразильцев
Кабокло — это преимущественно потомки амазонских индейцев, полностью перешедшие на португальский язык и встроившиеся в экономику региона; себя они считают бразильцами, а не членами тех или иных племен. Пираха называют кабокло словом xaoói-gii (‘настоящие чужаки’; суффикс -gii значит ‘настоящий, подлинный’). Американцы и другие иноплеменники, даже бразильцы из городов, называются просто xaoói. У пираха более теплые отношения с кабокло, потому что они чаще видятся и живут в одной и той же среде, умеют одно и то же: охотятся, ловят рыбу, плавают на каноэ, исследуют джунгли.
Культура кабокло теснит обычаи пираха на повседневном уровне уже более двух сотен лет. Это культура «настоящих мачо», подобно ковбойской культуре, в которой вырос я. Однако у нее есть и обратная сторона: стоицизм, почти фатализм, который мало присущ субкультурам в США.
Индейцы пираха обязаны встречам с кабокло почти всеми своими знаниями об окружающем мире людей. А вот ценности американцев резко отличаются от ценностей кабокло. И пираха видят эту разницу, так как мировоззрение кабокло больше похоже на их собственное.
Например, у американцев и у кабокло разное отношение к телу. Кабокло более склонны осуждать лень и полноту, чем американцы, и большинство из них считает, что упорный труд — это признак здоровья, доброго нрава и даже божественного расположения. Если тебе хватает здоровья трудиться, значит, тебя хранит Бог. Толстый значит грешник. Для кабокло люди с лишним весом — ленивые тунеядцы, которым надо больше, чем они того заслуживают. Поэтому даже у более состоятельных кабокло (а такие попадаются) принята строгая трудовая этика. Довольно часто бывает, что житель Амазонии, которому уже необязательно трудиться, чтобы прокормить себя, все равно сам расчищает свои поля, орудует мачете или идет в джунгли собирать плоды вместе с батраками. Эти ценности до некоторой степени совпадают с ценностями пираха: нужно быть поджарым, здоровым, знать джунгли, уметь ловить зверя и рыбу и полагаться только на себя.
Я осознавал: чтобы понять, как пираха представляют себе чужеземцев и как относятся ко мне, нужно понять кабокло. Но поскольку жить среди кабокло я не собирался, узнать их я мог только через общение. И обычно это происходило во время путешествий по рекам.
Особенно мне запомнилось одно такое путешествие. Я решил отвезти к индейцам пираха зубного врача и еще своего двоюродного брата, оптометриста по профессии; мы собирались осмотреть индейцев и предложить им вылечить зубы, если нужно, а также подобрать очки (бесплатно). В гавани Порту-Велью я заметил незнакомое судно. Оно было большое, на вид недавно спущенное на воду; на борту красовалась табличка с рекламой маршрутов до Манауса и Маникоре — городка возле устья Мадейры. Такие суденышки — едва ли не единственный вид дальнего транспорта, известный амазонским кабокло.
Я спустился по берегу, который в июле обнажается до самой крутой части, и, взойдя по узкому трапу на борт, спросил «дону» (владельца судна).
Ко мне вышел лысый мужчина лет сорока пяти, среднего роста, в одних шортах, и объявил: «Eu sou о dono» ‘Я владелец’.
Как и все речники Амазонии, он был крепкий, кожа загорелая и обветренная. И как у всех «дону», фигура его выдавала излишнее пристрастие к плотной еде и выпивке. На нем были грязные белые бермуды и шлепанцы — вездесущие в Амазонии шлепанцы.
— Когда отправляетесь в Манаус? — спросил я.
— A gente vai sair lá pelas cinco horas da tarde ‘Мы отходим около пяти часов вечера’, — ответил он вежливо, уверенным голосом.
По дороге назад из гавани я живописал своим спутникам прелести путешествия на «рикрейю» по реке Мадейра:
— Вам точно понравится! Ветерок с реки, птицы, звери, джунгли, одна из величайших рек в мире, а еще бразильская кухня!
Около полчетвертого, благодаря моим настойчивым просьбам не опоздать, мы вернулись на судно и с радостным воодушевлением взошли на борт. Мы заметили, что на «наше» суденышко еще разгружали какие-то грузовики, но посчитали, что разгрузку скоро закончат, и мы отчалим в пять, как и было обещано. Повесив гамаки, мы купили ледяных свежих кокосов с соломинками, вставленными в отверстия наверху, и напились сладкого сока. Мы расслабились и заговорили о предстоящей поездке, наблюдая, как грузчики трудятся под палящими лучами солнца, погружая ящики, баллоны с бутаном и бананы (просто-таки тоннами) для отправки на рынок в Манаусе. Мы ожидали, что это скоро закончится, потому что уже перевалило за пять часов. Однако оставалось еще много грузовиков — мне показалось, что за час они не управятся, но это не страшно. Опоздание на час — обычное дело в Амазонии. Но вот прошли и шесть часов. Тогда я спустился к «дону» и спросил, когда же мы отчалим.