Страдающий, больной, Алфреду тем не менее приносил утешение близким и излучал такую собранность и такое бесстрашие перед лицом смерти, которые я не встречал никогда — ни до, ни после. Я взял его за руку. Его дочь, плача, протирала ему лоб влажным полотенцем. Она поблагодарила нас за то, что мы зашли. Алфреду тоже сказал нам спасибо.
— Пошли, дети, — сказал я. — Нам пора.
— Что случилось, папа? Он умирает? — спросила Шеннон. Кристин и Калеб заглянули в комнату, потом посмотрели на меня.
— Он чувствует, что умирает, да, — ответил я, едва в силах сдержать слезы. — Здешние люди как будто знают, когда им пора. Но я надеюсь, вы запомнили, как он себя вел. Он не боится. Он верит в Иисуса Христа. Он знает, что попадет на небеса. Я тоже хочу уходить так.
Мне казалось, я только что видел святого.
Мы отказались от кофе с печеньем, которое предложили родственники, объяснив им, что нам нужно кое с кем встретиться в Аусилиа-доре, прежде чем садиться на «рикрейю». Запустив мотор и направив лодку по течению, я снова в который раз задумался о характере кабокло. Лишения научили меня правилу: если видишь на берегу Амазонки или ее притока дом — это спасение. Его обитатели, которых ты никогда в жизни не встречал, придут тебе на помощь в трудную минуту. Приютят, накормят, если надо, отвезут на лодке туда, куда тебе надо попасть. Отдадут последнее.
Это кодекс Амазонии. Сегодня ты помогаешь другому в беде, потому что завтра в беду можешь попасть сам. Чистейший пример Золотого правила нравственности.
И все же одну особенность кабокло я понять не могу: их расизм по отношению к индейцам. Они часто говорят мне: «Даниэл, мы те же индейцы, но мы научились трудиться. Мы неленивые. Никто нам просто так ничего не дает. Мы не любим индейцев, потому что они попрошайничают и им всегда помогают больше, чем нам».
Интересно, что сами кабокло называют словом «кабокло» именно индейцев. Себя они так почти никогда не называют, только в шутку. Их самоназвание — «рибейриньюс» (речные жители) или даже — чаще — просто «бразильцы».
Отношение кабокло к индейцам надо принимать в расчет, если вы хотите найти неизвестные или малоизученные племена в амазонском бассейне. Часто о том, живут ли поблизости индейцы, знают только кабокло. Однако у них нельзя спрашивать: «Есть ли здесь индейцы, которые сохранили свой язык?» Если вы хотите это выяснить, то правильный вопрос — по крайней мере, в некоторых частях Амазонии — будет таким: «Tem caboclos por aqui que sabem cortar a gíria?» ‘Есть тут кабокло, которые умеют говорить на жаргоне?’ Истоки такого, в общем-то, странного выражения становятся понятны, если достаточно долго поговорить с кабокло: они не считают речь индейцев полноценным языком и считают, что все разные индейские языки — на самом деле одно и то же.
Кабокло считают себя бедными и готовы пойти на многое, даже рискнуть жизнью, чтобы поправить свои дела. Как и большинство людей в западной экономике, они хотят расти. Они очень обостренно чувствуют собственную бедность. Пираха, в свою очередь, хотя у них вещей меньше, чем у кабокло, не знают, что такое «бедность», и довольны материальной стороной своей жизни.
Интерес кабокло к деньгам стал отчетливей всего в дни золотой лихорадки в Порту-Велью, в конце восьмидесятых. Тогда на реке Мадейра и ее притоках нашли золото. Тут же города по ее берегам расцвели, особенно Порту-Велью. Многие кабокло стали старателями и разбогатели — по крайней мере ненадолго. Разведка золотых жил — труд опасный и невероятно тяжкий. Кабокло, никогда не учившиеся нырять, добровольно соглашались надевать водолазный шлем, спускаться в кромешной тьме на пятнадцать метров в глубину илистых вод Мадейры, кишащих анакондами, скатами и кайманами, и там водить по дну широким шлангом вакуумного насоса в поисках золотого песка.
С баржи к водолазу поступал воздух. На палубе другие такие же кабокло обслуживали систему фильтров, в которой с помощью флотации в ртути золото отделялось от песка, камней и прочего мусора. Загрязнение реки Мадейра ртутью стало серьезной проблемой.
Если водолаз находил золото, за кислородный шланг тянули, чтобы просигналить: не уходи с этого места. Это было очень опасно: если на соседней барже замечали, что здесь золото поступает, а у них ничего нет, могло дойти и до убийства. Не одну команду баржи вот так целиком вырезали соседи-старатели. После этого кислородный шланг водолаза просто обрезали и отправляли к нему своего — прикончить, если тот еще не умер.
Мой приятель Жуарис, сын Годофреду Монтейру, пошел в водолазы. Он рассказывал, как во время первого погружения у него пошла из ушей кровь. «Но отступать нельзя, если хочешь разбогатеть», — советовал он мне.
Он и правда начал зарабатывать. В какой-то момент он добывал столько золота, что ему удалось расплатиться по долгам отца, купить в городе дом, завести дело — торговлю мороженым на улице — и купить себе синтезатор, чтобы начать выступать с песнями в соседнем городке Умайта. В конце концов золото кончилось, но оно принесло пользу амазонскому хозяйству благодаря трудолюбию кабокло и других бедняков. Баржи принадлежали богатым, но золото намывали бедные.
Золотая лихорадка выявила не только упорство кабокло в труде, но и их искрометный юмор. Однажды я увидел, как по улице в Порту-Велью идет кабокло, одетый с иголочки, а за ним тянется связка денег.
— Зачем ты так сделал? — спросил я.
— Filho de Deus! ‘Сыне Божий!’ — начал он (это обычное в Амазонии восклицание, обозначающее иронию). — Я всю жизнь гонялся за деньгами. Теперь я нашел золото, так пусть деньги погоняются за мной!
Еще один образец юмора кабокло встретился мне однажды вечером в городе Умайта на берегах Мадейры. Был еще непоздний вечер, около пол восьмого: еще самое время для passear — прогулки с женой или подругой — или для встречи с друзьями. Было тепло и влажно, но приятно, как в слегка натопленной бане. На маленькой площади собрались люди. Площадь была вымощена щербатыми бетонными плитами и обнесена низкой беленой стеной с верхом из гладкой красной черепицы, на которую можно было усесться. На ней сидели парочки, одетые в безупречно чистые свежевыстиранные белые штаны или шорты и яркие рубашки, которые подчеркивали красоту тренированного загорелого тела. Все что-то ели: мороженое, попкорн, сэндвичи. Разнообразные насекомые: москиты, гнус, шершни, жуки-носороги — облепляли всякий источник света. В стратегически выбранных местах площади, подобно нью-йоркским ларькам с сосисками, были расставлены двухколесные тачки, а рядом с ними горели и переливались светом лампочек набитые углями японские жаровни, на которых готовился кебаб. В тачках были сложены продукты для сэндвичей, которые называются x-baguncas (‘сырная всячина’; на португальском буква X называется «шис», что совпадает с тем, как бразильцы переиначивают английское cheese ‘сыр’). С одного конца площади их продавала старушка, а рядом на бетонных плитах играл с пластиковым грузовичком ее внук. С другого же конца площади расположился его отец. Обе тачки вели бойкую торговлю. Впрочем, и сэндвичи были вкусные: ветчина, картофельное пюре, горох, майонез, сосиска и сыр, все вместе.
Малыш что-то спросил у бабушки. Она ответила: «Нет». Тогда он побежал через площадь к отцу, крича на ходу: «Папа, бабушка говорит, мне нельзя купить колу!» Он явно рассердился на бабушку.
Папа взглянул на него и через секунду предложил решение:
— Ну давай ее убьем, — сказал он, как будто серьезно.
Мальчик в недоумении посмотрел на отца и ответил с жаром:
— Нет, папа, ее нельзя убивать. Это же бабушка.
— Не хочешь?
— Нет! Это же бабушка!
— Ну хорошо, тогда я буду дальше работать.
— Ладно.
И мальчик побежал обратно. Было видно, как папа довольно усмехнулся.
Культура кабокло больше всего повлияла на культуру пираха в области представлений о сверхъестественном, которые распространяются в виде ломаных фраз и словечек на «лингва-жерал» («общем языке», который использовали для контактов по всей Амазонии в ранний период истории Бразилии). Индейцы пираха часто обсуждают верования кабокло и спрашивают о них у меня.
Эти верования — смесь католического вероучения, преданий и мифов тупи и других индейцев, а также макумбы — афро-бразильской религии, похожей на вуду. Кабокло верят в «курупиру» — лесного духа (иные говорят, что в обличье прекрасной женщины), который заводит людей в чащу, потому что у него ступни повернуты назад, и несчастный, идя по его следам, думает, что выходит из джунглей к людям. И еще они верят, что розовый амазонский речной дельфин ночами превращается в человека и соблазняет юных девственниц.
Я помню, как о превращениях дельфина мне рассказывал Годофреду. Он поведал мне пространную историю о том, как дельфин, превратившийся в бледнолицего мужчину, но с пенисом дельфиньего размера, сделал ребенка одной несчастной девушке в селении недалеко от Аусилиадоры. Закончив свой рассказ, он спросил:
— Ты в это веришь, Даниэл?
— Ну, я не сомневаюсь, что многие верят, — ответил я.
— Я верю, — сказал он, пытаясь надавить на меня по-дружески, чтобы и я уверовал.
Когда мы познакомились, у Годофреду было две дочери — Соня и Режина. Соня была примерно одних лет с Шеннон, а Режина — с Кристин. Когда Соне было двенадцать — мы в это время жили в штате Сан-Паулу, где я работал над диссертацией в УНИКАМПе, — она и еще одна ее подружка из Аусилиадоры умерли от страшных желудочных колик. По описанию в письме (Годо надиктовал письмо и попросил друга отвезти его на катере в Умайта и отправить по почте оттуда) — рвота каловыми массами, отсутствие стула — мы стали подозревать непроходимость кишечника, хотя это мог быть и ботулизм, и еще много что.
Диагноз же, поставленный Годо, был типичным для его народа: «Ela mixturou as frutas» ‘Она смешала фрукты’. В отличие от индейцев, кабокло очень суеверны в том, что касается еды: по их верованиям, если смешать за едой определенные продукты, можно быстро и страшно умереть. Например, нельзя пить молоко и при этом есть кислые фрукты вроде манго.