х жизни столь важное место, хорошо объясняет, почему роль согласных и гласных менее существенна в языке пираха, чем в английском, французском, навахо, хауса, вьетнамском и в других языках. Здесь таится вызов современным теориям языка, поскольку они не готовы рассматривать вмешательство в фонологические системы культурных факторов.
Некоторые исследователи предлагали альтернативу этой моей точке зрения. Говорилось, что, напротив, это скудость согласных и гласных требует возникновения экзотических вариантов речи (мурлыкающей, музыкальной и других). Если согласиться с такой трактовкой, мои объяснения были бы поставлены с ног на голову. Иными словами, следовало бы прийти к выводу, что в данном случае язык влияет на культуру, а не наоборот. На это можно возразить, напомнив, что существуют несколько языков, в которых используется, скажем, свистовой канал, но при этом количество гласных и согласных в них не сведено до минимума.
Возьмем для примера два таких языка. Это лаланский диалект чинантекского языка на севере Мексики и йоруба в Западной Африке (в частности в Нигерии). Оба они располагают значительным числом фонем (гласных и согласных). Но этому противоречию есть объяснение. Возможно, дело в том, что в них согласные и гласные звуки языка используются при свисте более интенсивно[44]. Отсюда следует, что согласные и гласные несут там более высокую коммуникативную нагрузку по сравнению с тем, что мы видим у пираха. Кроме того, в этих двух языках используется меньшее количество просодических средств (есть свист, но отсутствуют мычание и выкрики), чем у пираха, и носители этих языков пользуются свистом не столь регулярно.
Выполнено множество исследований, целью которых было уяснить взаимосвязи между культурой и звуковыми системами речи. Я не беру на себя смелость утверждать, что предлагаемые мной объяснения можно считать сегодня исчерпывающими. Однако, на мой взгляд, моя теория не просто имеет перед собой некие перспективы; скорее, она обращается к таким явлениям, которые лингвистика Хомского, например, игнорирует полностью.
В 1984 г. я опубликовал первую статью о звуковой структуре языка пираха. Это была сравнительно короткая заметка в журнале «Linguistic Inquiry», посвященном теоретической лингвистике[45]. В ней содержались указания на характерную для тогдашней научной литературы ошибку, связанную с пониманием природы систем ударений и теории слоговых структур. Тогда мне казалось, что это очень узкая проблема. Когда статья вышла в свет, я работал приглашенным экспертом-консультантом в Массачусетском технологическом институте, а мой кабинет располагался напротив кабинета Хомского. Я тогда получал гранты от Национального фонда научных исследований (National Science Foundation) и Американского совета научных обществ (American Council of Learned Societies). Так что мне казалось, что я «созрел» как исследователь.
Вскоре после выхода статьи я стал получать немало писем (электронной почты тогда еще не было), причем неожиданно эмоционального характера. Эллен Кэсс[46], профессор Вашингтонского университета, прислала открытку, в которой было сказано, что статья произвела на нее впечатление разорвавшейся бомбы. Она даже отложила на потом какую-то тему в программе своего курса и вместо этого обсуждала со студентами звуковой строй языка пираха.
Пришли письма и еще от нескольких лингвистов. В двух-трех из них корреспонденты писали, что я, очевидно, не понимаю, о чем говорю: ведь ни одна звуковая система не может работать подобным образом. Еще в паре содержались одобрительные отзывы. Поскольку эта была моя первая статья в международном журнале, я совершенно не был готов к таким откликам. Ведь я был почти уверен, что эту маленькую заметку никто не станет читать и она просто украсит мое резюме.
К 1995 г. я опубликовал много работ по вопросам фонологии пираха. В результате этот язык стал широко известен и послужил объектом целого ряда теоретических дискуссий о природе звуковой структуры речи. Ядром возникших разногласий оказался конфликт между дедуктивным и индуктивным подходами в науке. Лингвисты-теоретики были убеждены в существовании определенных параметров, в пределах которых только и могут варьировать звуковые системы человеческого языка. За пределами этих параметров какие-либо значимые вариации исключены. Что касается самих этих параметров, то они, в свою очередь, были выведены путем умозаключений из более общих теоретических постулатов и с тех пор признаны логически безупречными и, почти наверняка, абсолютно истинными. Что же касается моих полевых исследований по фонологии языка пираха, то здесь обнаружилась система, выходящая за рамки этих догм.
Эта полемика привлекла внимание самого желанного гостя, которого мне когда-либо приходилось принимать в Бразилии. Я имею в виду профессора Питера Ладефогеда[47] из Калифорнийского Университета в Лос-Анджелесе. Питер получил крупный грант от Национального фонда научных исследований, чтобы по всему миру документировать в магнитофонных записях звуки исчезающих языков. Он заранее осведомился, нельзя ли ему поехать со мной к пираха, чтобы самому познакомиться на месте с той системой ударений, которую я описал в своих публикациях.
Я ждал его в Бразилии; в аэропорт Порту-Велью, где должен был встретить самолет Питера, я поехал на автомобиле. Ведя машину, я все время чувствовал себя так, словно меня ожидает аудит налогового управления. Я высказал спорное утверждение по поводу звуковой структуры пираха, и теперь ученый-фонетист мировой величины приезжает проверить эти утверждения. Я знал, что вел свои исследования настолько хорошо, насколько был способен, был честен и уверен в своей правоте. Но все равносильно нервничал.
Питер (его не стало в 2006 г.) был высокого роста, с внешностью подлинного аристократа. У него был низкий голос в сочетании с характерным выговором британских правящих классов, известным как Received Pronunciation ‘приобретенное произношение’ или Queen’s English ‘английский язык королевы’. Питер был консультантом фильма «Моя прекрасная леди», того самого, благодаря которому я твердо решил стать лингвистом, после того как я посмотрел его в одном из голливудских кинотеатров в год его выхода на экраны (1962). Именно голос Питера льется из граммофонов в кабинете Генри Хиггинса (Рекс Харрисон), и именно его рукой исписаны блокноты, которые Хиггинс показывает в первых сценах фильма Элизе Дулитл (Одри Хепберн) на фоне лондонского Ковент-Гардена.
Получив багаж, Питер вышел из здания аэропорта и помахал мне. Я подошел к нему и, пытаясь скрыть дрожь в голосе, начал рассказывать, как я рад его приезду.
Первыми его словами были: «Я скептически отношусь к вашим утверждениям по поводу фонологии пираха». Он добавил: «Брюс[48] и Донка тоже настроены скептически и просили меня внимательно все проверить», — ссылаясь на двух хорошо известных его коллег из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. Все те дни, что мы провели в деревне, Питер делал высококачественные записи речи пираха, которые в конечном счете подтвердили сделанные мною выводы и помогли языку пираха занять свое место в исследованиях и теориях Питера.
Эксперименты порой требовали от индейцев невероятного терпения. Чтобы провести детальные измерения фонетических параметров, нам пришлось выстроить акустическую лабораторию, работавшую от солнечной энергии. Пираха должны были надевать наушники с микрофонами перед самым ртом, а иногда даже давали поставить себе трубки в нос для измерения силы воздушных потоков, генерируемых над голосовыми связками[49]. Все это обитатели деревни воспринимали, к немалому нашему удивлению, без какого-либо раздражения и всячески старались помочь нам своим полным послушанием. И снова наука оказалась в долгу перед ними.
Сделанные нами записи хранятся в архивах фонетической лаборатории Калифорнийского Университета в Лос-Анджелесе. Ими позже пользовались лингвисты, в частности, Мэтью Гордон[50] из Санта-Барбары (Калифорния). Фонограммы помогли ему в деле дальнейшего развития теорий, касающихся принципов построения звуковых систем в языках мира. В рамках такого рода исследований данные по пираха оказались доступными каждому лингвисту. Они получили возможность не только проверить мои гипотезы, но и использовать эти данные для более углубленного понимания сходных феноменов на материале великого множества других языков, как это удалось сделать М. Гордону.
Глава 12Лексика пираха
Полевые исследования требуют постоянного внимания к деталям. Однако в джунглях бывает тяжело каждый день сосредотачиваться на чем-либо, будь то язык или иные важные аспекты жизни. Поэтому здесь важны четкий распорядок дня и постоянная дисциплина.
Во время сезона дождей, когда ливень может продолжаться всю ночь, я узнал, что моя лодка может скрыться под водой за два часа. Мотор, установленный на корме, весил килограммов шестьдесят, поэтому я не мог каждый день снимать его с лодки и переносить на сухую землю. Поэтому, когда пошел дождь, мотор перевесил, дождевая вода устремилась на корму и лодка дала крен. Хотя она вмещает тонну полезного груза, амазонскому ливню потребовалось совсем немного времени, чтобы лодка пошла ко дну кормой вниз.
Поэтому, если я слышал шум дождя около полуночи, я сразу понимал, что будет лить как из ведра. Значит, надо подниматься в три часа ночи, брести к лодке и вычерпывать воду с кормы. Это и было внимание к деталям — часть ежедневного распорядка, которому я пытался следовать. Но как же тяжело вылезать из теплого и удобного гамака среди ночи и бежать под струями воды через все селение, стараясь не наткнуться на змей и прочую живность, в том числе местных домашних собак. Но я знал, что это необходимо, и потому всегда выходил на улицу. Кроме одного раза.