John broke his arm ‘Джон сломал руку’, John broke the ice in the frigid conversation ‘Джон растопил (букв. «разбил») лед во время холодного разговора’, John broke the sentence down for me ‘Джон сделал для меня синтаксический разбор предложения’ или John broke into the house ‘Джон вломился в дом’. Единственный способ узнать значение break — понять, как это слово употребляется. Употребление слова означает выбор конкретного контекста, набора фоновых допущений, принятых говорящим и слушающим, в том числе по поводу того, каким образом должны употребляться интересующие нас слова и с какими словами они должны сочетаться.
Вкратце значение слова или предложения можно определить как его употребление, его связь с другими словами и предложениями и договоренность говорящих на языке о том, на какой предмет или какое явление указывает предложение или слово. В языке пираха, как и в любом человеческом языке, слова имеют значение. Это, однако, не значит, что все мы используем одни и те же значения. Как и у всех прочих людей, у пираха круг значений строго ограничен их ценностями и представлениями.
Итак, когда мы изучаем лексику любого языка, мы должны понимать каждое слово на нескольких уровнях одновременно. Необходимо понимать культурную значимость и употребление слова. Необходимо понимать его фонетическую и фонологическую структуру. И, наконец, необходимо понимать его употребление в контексте, в конкретных предложениях и связных текстах (повествованиях). С идеей о трех уровнях понимания слова согласно большинство лингвистов. Однако язык пираха преподает нам еще один урок: культурно обусловленными могут быть не только значения отдельных слов (вспомним, что в пираха слова друг и враг родственны), но и сам характер звуков, будь то свист, жужжание и т. д. Этот урок, который подтверждается на богатом материале из других языков, нечасто был предметом обсуждения в лингвистической литературе. Язык пираха дает нам четкий и ясный пример будущего направления исследований в лингвистике.
Глава 13Насколько нам нужна грамматика?
В кинокомедии «Миссис Даутфайр» герой Робина Уильямса звонит своей бывшей жене (героине Салли Филд) по поводу объявления и говорит: I… am… job? ‘Я… это… работа?’ Это само по себе смешно в контексте фильма; кроме того, и персонажи, и зрители сразу понимают, что именно имеет в виду говорящий (т. н. значение этого высказывания): ‘я хочу устроиться на работу, по поводу которой вы дали объявление’.
Как именно это становится понятно зрителям? Дело тут не столько в словах или их порядке следования в предложении: актуальное значение (некто ищет работу) становится понятно скорее из контекста ситуации (в фильме или в жизни) и культуры, в рамках которой произнесено предложение. Значит, хотя грамматика — часть коммуникации, но коммуникация состоит не только из нее. Пример из «Миссис Даутфайр» почти полностью неправилен грамматически, однако значение все равно передается верно.
Когда мы учимся передавать значение средствами другого языка, первый наш шаг, как и у Робина Уильямса, это не грамматика, а культура. Чтобы понять значение культуры — то, как культура может влиять на язык (а иногда и быть его основой), — задумаемся над тем, как мы учим иностранный язык.
Что входит в эту задачу? Если вы научились произносить французские гласные без акцента и научились правильно понимать и осознавать значение любого французского слова, имеете ли вы право сказать: «Я говорю по-французски»? Если вы только знаете лексику и умеете правильно произносить звуки, может ли это знание подсказать вам, какое предложение следует употребить в том или ином социальном окружении? Достаточно ли этого знания для того, чтобы, подобно французским интеллектуалам, читать Вольтера в подлиннике? На все эти вопросы один ответ: нет. Язык — это нечто большее, чем сумма его составных частей (слов, звуков, предложений); более того, сам по себе язык недостаточен для полноценного общения и понимания, если вы не знаете окружающей его культуры.
Культура — наш лоцман среди значений, воспринимаемых нами в окружающем мире, а язык — это часть окружающего мира. Американец едва ли будет говорить о повадках амазонской кустарниковой собаки (Speothos venations): большинству жителей США этот хищник неизвестен. Это явный пример того, как культура и опыт ограничивают наш «универсум речи», т. е. то, о чем мы говорим. Однако часто встречаются и менее очевидные пути влияния культуры на язык. Из нашего повествования становится понятно, что культура играет огромную роль в понимании.
Сравним, например, пираха и американцев. Если американец рассказывает о встречах с привидениями, то, как правило, в его представлении этого на самом деле не было, это вымысел. Дело не в том, что большинство американцев не слышало о привидениях, а в том, что они в них не верят. Даже среди тех, кто заявляет о своей вере в этих сверхъестественных существ, лишь единицы говорят о том, что видели привидение своими глазами. Это сравнительно недавний феномен в истории английского языка: как показывают протоколы ведовских процессов, во времена британского колониального владычества американцы часто были очевидцами сверхъестественных явлений и много о них говорили. В некоторых случаях культура влияет на то, как и о чем мы говорим. Большинство из нас с этим согласятся.
У индейцев пираха, как и у американцев, круг тем для разговора ограничен культурным опытом и ценностями. Одна из этих ценностей — запрет на ввод в разговор сторонней темы, не связанной с их укладом жизни. Например, пираха не обсуждают друг с другом принципы строительства кирпичных домов, потому что они их не строят. Они вполне могут описать увиденный кирпичный дом, если об этом спросит чужеземец или другой пираха сразу после возвращения из города. Но после этого тема кирпичных домов не будет спонтанно подниматься в разговоре.
Пираха в общем и целом не перенимают чужие идеи, философию или технологию. Конечно, они охотно пользуются приспособлениями, облегчающими труд, например механическими мельницами для маниоки и небольшими подвесными моторами для каноэ, однако они воспринимают эти предметы как «позаимствованные» у чужеземцев, и для заправки топливом, ремонта или замены им требуются знающие чужеземцы. В прошлом пираха отвергали любые приспособления, использование которых требовало изменения традиционных знаний, занятий или обычаев. Если прибор нельзя приспособить к традиционному образу жизни, от него отказываются.
С одной стороны, можно использовать мотор, коль скоро он легко устанавливается на каноэ и помогает пираха заниматься традиционным промыслом. Причина в том, что пираха видели моторные лодки у кабокло, а культура кабокло для них — часть их собственной культуры. Кабокло — это часть мира вокруг пираха. С другой стороны, удилищем они не пользуются, потому что оно требует освоения такого типа ловли рыбы, который незнаком ни пираха, ни их соседям-кабокло. Глаголы со значением ‘ловить рыбу’ в языке пираха буквально переводятся как «насаживать рыбу на острогу» и «вытаскивать рыбу рукой». Для процесса вытаскивания рыбы из воды удилищем обозначения нет. Этому народу неинтересны навыки, которыми в их окружении владели только американцы — совершенно нетипичная часть их окружения. За последние пятьдесят лет пираха познакомились только с шестью американцами, миссионерами, а также с очень малым числом туристов, которые задерживались у них ненадолго. Пираха могут обсуждать, как правильно устанавливать подаренный подвесной мотор, например: «Чужеземец сказал, что винт надо подсоединять, когда мотор установлен на каноэ», — однако они никогда не будут говорить об удочках или спиннингах, хотя американцы давали им эти приспособления и показывали, как ими пользоваться.
Чтобы говорить о явлениях и предметах, которых нет в их собственной культуре, например о чужих богах, западных представлениях о микробах и пр., пираха должны поменять образ жизни и мышление. По этой причине они избегают таких разговоров. Из этого правила есть несколько явных исключений: так, пираха могут иногда говорить о верованиях кабокло. Однако эти верования давно стали для них частью окружающего мира, поскольку кабокло часто ведут с ними подобные разговоры. За века постоянных контактов вера кабокло стала темой разговоров и элементом окружения.
В этом смысле дискурс пираха является скорее эзотерическим (внутренним), чем экзотерическим (внешним), т. е. обращен внутрь, и в основном затрагивает темы, которые отвечают взглядам членов племени. Конечно, в какой-то степени таковы все народы, и в западном обществе обсуждение новых идей и иноземных ценностей тоже может цениться не очень высоко, однако пираха выделяются степенью выраженности этой внутренней коммуникации[55].
Грань между внутренней и внешней, или экзотерической, коммуникацией невозможно проиллюстрировать каким-либо примером. Внутренняя коммуникация — это, скорее, общение по неким принятым в культуре схемам на принятые в культуре темы (причем и тех и других не так много). Передаваемая при этом информация является новой, но не принципиально новой, т. е. она соответствует основным ожиданиям. Один американец может передать по радио: «На этой улице садится космический корабль марсиан», — и другие американцы могут испытать потрясение в связи с этой совершенно новой угрозой. Однако американцы не просто могут сказать, что приземлились марсиане: они каждый день произносят нечто подобное. Пираха, в свою очередь, могли бы сказать так, только если видели в своей жизни хоть одного марсианина, но, не видев инопланетян, они никогда не будут о них говорить. Пираха говорят об охоте и рыбной ловле, о других пираха, об увиденных ими духах и т. д. и т. п. — словом, о своем каждодневном опыте. Причина не в недостатке фантазии или творческих способностей, а в том, что такая коммуникация — это культурная ценность пираха. Их общество крайне консервативно.