Еще один пример можно найти в предложениях типа The dog's tail's tip is broken ‘Кончик хвоста собаки сломан’. Индейцы-пираха регулярно произносят фразы, подобные этой, потому что у их собак часто повреждены хвосты. Однажды вечером я увидел в селении собаку, у которой не было кончика хвоста. Я сказал: Giopaí xígatoi xaóxio baábikoi; как мне казалось, это была грамматически правильная фраза, означающая ‘собаки хвоста кончик деформирован’. Буквально она означает «собаки хвост на конце плохой». В ответ индейцы сказали: Xígatoi xaóxio baábikoi ‘Хвоста кончик плохой’. Изначально я не думал об этом опущении, поскольку опущения распространены в любом языке, когда говорящим известна одна и та же информация: зачем повторно констатировать, что мы говорим о собаке, когда нам это и так известно.
Но, как я выяснил далее, сформулировать высказывание, подобное нашему «Кончик хвоста собаки сломан», можно только одним способом: Giopaí xígatoi baábikoi, xaóxio ‘Собаки хвост плохой, на кончике’. Я обнаружил, что в отдельно взятом словосочетании или предложении не может встречаться более одной посессивной конструкции и не более одного посессора (в данном случае посессивная конструкция — хвост собаки, где собака является посессором, т. е. обладателем, а хвост — посессивом). Это вполне понятно и осмысленно, если в языке нет рекурсии. Конструкция с одним посессором возможна и без рекурсии: она может быть основана просто на культурном или языковом представлении говорящих, которые понимают, что если два существительных идут друг за другом, то первое следует толковать как посессор. Если же в клаузе (элементарном предложении) два и больше посессоров, то один из них не может не быть словосочетанием внутри другого словосочетания.
В пираха таких структур нет. Многие лингвисты почти не могут понять, как и почему это может быть вызвано культурными особенностями. Я должен согласиться: путь от культурных ограничений к сложным группам подлежащих может показаться немного извилистым.
Начиная с зависимых предложений, мы должны прежде всего помнить, что, согласно принципу непосредственности опыта, придаточные недопустимы, так как не являются ассерцией. Это вызывает вопрос: каким образом ради следования культурному табу в грамматике пираха исчезли нежелательные придаточные?
Есть три возможных ответа. Во-первых, в грамматике может быть наложен запрет на появление правил, создающих рекурсивные структуры; в формальной записи подобные правила можно представить как A → AB. Если такого правила нет, то грамматика не позволяет поместить одно словосочетание или предложение непосредственно в другое словосочетание или предложение того же типа.
Во-вторых, возможно, в грамматике языка рекурсия не развилась. Многие лингвисты начинают соглашаться с тем, что грамматики без рекурсии в эволюционном плане предшествуют грамматикам с рекурсией и, более того, даже в грамматиках с рекурсией в большинстве ситуаций и окружений используются нерекурсивные структуры.
Третье возможное объяснение: возможно, в грамматике пираха просто не предусмотрена структура предложений. Рекурсии нет потому, что нет словосочетаний, а есть лишь цепочки слов, помещенных друг с другом и интерпретируемых как предложения.
Если в грамматике пираха нет синтаксиса, то в ней нет групп подлежащего и сказуемого, зависимых предложений и пр. В сущности, все предложения на этом языке можно трактовать как что-то вроде бисеринок, нанизанных на одну нитку: им не требуется более сложной структуры того типа, который могут прогнозировать структуры непосредственных составляющих. Тогда предложение может представлять собой всего лишь список слов, необходимых для того, чтобы полностью выразить значение глагола, плюс минимальное число определений или обстоятельств (как правило, не более одного определения или обстоятельства на предложение). На мой довольно радикальный взгляд, у пираха нет синтаксиса, и это нужно, чтобы в повествовательных предложениях ни в коем случае не появились «неутверждения». В противном случае возникает противоречие, т. к. по принципу непосредственности опыта в повествовательных предложениях может содержаться только ассерция. Соответственно, принцип непосредственности опыта ограничивает грамматику пираха.
Рассмотрим сложноподчиненное предложение, которое произнес Кохои: «Эй, Пайта, принеси немного гвоздей. Дэн купил именно те гвозди. Они те же самые». Здесь мы видим две ассерции: Дэн принес гвозди и Гвозди те же самые. Однако в английском придаточном the nails that Dan bought ‘гвозди, которые купил Дэн’ ассерции нет, так что принцип непосредственности опыта оказывается нарушен.
Если мои рассуждения верны, то какие еще прогнозы можно сделать в отношении грамматики пираха? Как выясняется, абсолютно верные.
Во-первых, можно предположить отсутствие сочинительной связи, поскольку она также связана с общим характером рекурсии, которая удалена из грамматики пираха по причине, указанной выше (запрет на зависимые предложения без ассерции в повествовательных предложениях с ассерцией). Разумеется, сочинительные структуры широко распространены в английском и многих других языках. Рекурсию в этих структурах можно увидеть на примере английской фразы John and Bill came to town yesterday ‘Джон и Билл вчера приехали в город’, где существительное John и существительное Bill составляют вместе более длинную группу подлежащего John and Bill Сочинительная связь глаголов и предложений также исключена, поэтому в пираха нет предложений типа Bill ran and Sue watched ‘Билл бежал, и Сью смотрела’ или Sue ran and ate ‘Сью бежала и ела’.
Ограничение, налагаемое принципом непосредственности опыта на рекурсию, позволяет предсказать отсутствие дизъюнкции (ср.: Either Bob or Bill will come ‘Придет или Боб, или Билл’, I had some white meat, chicken or pork ‘Я поел белого мяса: то ли курятины, то ли свинины’ и т. д.). В пираха нет дизъюнкции, поскольку, как и сочинительная связь, она требует помещения одних словосочетаний в другие. Говорящий на пираха скажет не «Придет или Боб, или Билл», а что-то вроде «Боб придет. Билл придет. Хм. Я не знаю».
Существуют и другие предсказуемые следствия отсутствия рекурсии в пираха. В настоящее время целый ряд психологов и антропологов проверяет некоторые другие подобные гипотезы. Это интересно, поскольку наличие проверяемых прогнозов на базе принципа непосредственности опыта показывает, что он работает не только на отрицание, выявляя, чего в языке пираха нет, но и на утверждение, описывая характер его грамматики и ее отличия от многих уже известных грамматик.
ПНВ имеет утвердительное значение, потому что в языке пираха на грамматику налагаются культурные ценности, влияющие на нее самым непосредственным образом. Повторим: в пираха неслучайно нет рекурсии — она ему не нужна. Она не допускается в этом языке из-за культурного принципа.
Кроме грамматики пираха, ПНВ позволяет нам объяснить другие известные нам лакуны в этом языке, например отсутствие категории числа, числительных и цветообозначений, простоту системы родства и пр.
Запрет на абстракции и обобщения, налагаемый принципом непосредственности опыта, на самом деле весьма узко определен. Из него никак не следует, будто культура пираха запрещает абстрактное мышление. Кроме того, это не запрет на вообще любые абстракции или обобщения в языке. Так, в пираха, как и в других языках, есть слова, обозначающие виды или категории предметов и явлений. Эти слова, в основном существительные, по определению являются некой абстракцией. На первый взгляд, здесь есть противоречие. Как и почему оно допустимо в пираха?
Когда-то мне казалось, что грамматика слишком сложна, чтобы быть следствием общих когнитивных свойств человека. Я считал, что должен существовать особый компонент мозга, ответственный за нее, или то, что некоторые лингвисты называют «языковым органом» или «языком как инстинктом». Однако этот орган становится неправдоподобным, если мы можем продемонстрировать его ненужность, поскольку язык как факт онтогенеза и филогенеза можно объяснить с помощью иных средств.
Как и большинство современных лингвистов, я раньше считал, что культура и язык в целом не зависят друг от друга. Однако, если я прав в том, что культура может сильно влиять на грамматику, то тогда теория, приверженцем которой я был на протяжении большей части своей научно-исследовательской работы (т. е. идея, что грамматика является частью человеческого генома и вариации в грамматиках языков мира в целом незначительны), в корне неверна. Выходит, что для грамматики не нужно особой генетической предрасположенности: возможно, биологический базис грамматики является одновременно базисом для изысканной кухни, математических рассуждений и новейших медицинских технологий. Иными словами, их общая первооснова — человеческое мышление.
К примеру, в отношении эволюции грамматики многие ученые недооценивали то, что нашим далеким предкам было необходимо говорить о предметах и событиях, относительных величинах и, среди прочего, о содержимом сознания других представителей их биологического вида. Если вы не можете говорить о предметах и о том, что с ними происходит (события), или о том, каковы они и на что они похожи (состояния), вы не можете говорить ни о чем. Значит, всем языкам необходимы глаголы и имена существительные. Отмечу, что исследования других авторов, да и мои собственные, убедили меня в том, что если в языке есть эти части речи, то следом за ними во многом появляется «скелет» грамматики. Значения глаголов требуют определенного количества существительных, и те вместе с глаголом составляют простые предложения, организованные с логически обусловленными ограничениями. Другие преобразования этой базовой грамматики происходят под воздействием культуры, контекстной зависимости и ввода определений и обстоятельств, связанных с именами и глаголами. В грамматике есть и другие составляющие, но их не так много. Могу сказать так: нет особой необходимости считать грамматику частью генома человека. Возможно, еще менее оправдан прежний взгляд на грамматику как на ни от чего не зависящую сущность.