— Нет же. Смотри! — Каиоа хихикнул. Моя неспособность видеть дальше своего носа была для пираха источником нескончаемого веселья. — Видишь вон там такие два глаза, похожие на кровь?
Я напряг глаза и, конечно, разглядел две красных точки метрах в тридцати от нас. Каиоа сказал, что это глаза некрупного каймана. Он подобрал с земли тяжелую палку и побежал вперед. Через пару секунд я услышал звук удара, но ничего не было видно. Вскоре Каиоа вернулся, со смехом таща за хвост метрового каймана, оглушенного, но еще живого. Пресмыкающееся, видимо, выползло из болота, чтобы поохотиться в кустарнике на лягушек и змей. Кайман едва ли мог меня убить, однако если бы я и дальше беззаботно болтал и не смотрел под ноги, то вполне мог бы лишиться пальца на ноге или получить рваную рану.
Мы, городские жители, привыкли отслеживать на дороге автомобили, велосипеды и пешеходов, но никак не доисторических рептилий. Беззаботно шагая по тропе в джунглях, я не знал, чего ожидать и чего опасаться. Это был еще один урок мышления и культуры, хотя тогда я этого и не понимал. Мы воспринимаем мир так, как нас научили наши культуры. Если наше культурно ограниченное восприятие мешает нам в каком-то окружении, то наши культуры затуманивают наш взгляд на мир и ставят нас в неблагоприятные условия.
Был и такой случай. Я плавал перед собственным домом в компании Кохоибииихиаи, моего учителя. Мы плескались в воде, разговаривали и были совершенно расслаблены. Внезапно чуть ниже по течению к берегу подошло несколько женщин. Они принесли с собой мертвую обезьяну, которую только что опалили в костре. Ее шерсть сгорела, а шкура почернела. Стопы и кисти рук были отрублены и отданы детям в качестве лакомства. Положив обугленную обезьяну на землю, одна из женщин сделала разрез от паха до грудины и, нисколько не церемонясь, начала руками вытаскивать из нее кишки. Закончив, она отрубила мертвому зверю руки и ноги и смыла кровь в реку. После этого она выкинула серую массу внутренностей в реку и пошла прочь. Вскоре я заметил, что вода начала пениться.
— Что это? — спросил я Кохои.
— Baixoó ‘пираньи’, — ответил он. — Они любят есть кровь и потроха.
Я насторожился. Чтобы выйти на берег, надо проплыть рядом с этой пенящейся и пузырящейся водой. А вдруг пираньи начнут искать еду рядом со мной или, например, захотят белого мяса?
— А нас они не съедят? — спросил я.
— Нет. Только обезьяньи потроха, — ответил Кохои, спокойно плескаясь рядом со мной. Вскоре он сообщил, что собирается на берег.
— Я тоже, — ответил я. Я старался держаться как можно ближе к нему и, когда наконец вышел из воды, испытал ни с чем не сравнимое облегчение.
Моя южнокалифорнийская культура помогла мне представить себе пиранью, хотя это представление было не вполне точным. Но культура не подготовила меня к тому, чтобы узнать их по следам и признакам в дикой природе. Не подготовила она меня и к тому, что рядом с пираньями надо быть спокойным, а спокойствие в джунглях — это граница между жизнью и смертью.
Образованное городское общество не может подготовить своих представителей к жизни в джунглях, но точно так же и культура пираха не готовит их к жизни в городе. Они не воспринимают некоторые предметы и явления, которые в западной культуре не представляют трудности даже для детей. Так, пираха не очень хорошо распознают двухмерные объекты, например, на рисунках и фотографиях. Они часто поворачивают фотографии набок или вверх ногами, а потом спрашивают меня, что они, собственно, должны увидеть. Сейчас они видят много фотографий, поэтому сейчас они распознают изображения лучше, но все равно это дается им нелегко.
Недавно распознавание двухмерных изображений людьми из народа пираха проверялось экспериментальным путем. Коллектив исследователей из Массачусетского технологического института и Стэнфордского университета рассматривал проблему распознавания и четких фотографий, и изображений, обработанных различными способами с целью уменьшения четкости[80]. Авторы пришли к следующему выводу:
Хотя пираха могли прекрасно распознавать и истолковывать неизмененные изображения, они с трудом истолковывали измененные изображения, в том числе и тогда, когда рядом с ними находился оригинал изображения. Этот результат разительно отличается от модели, продемонстрированной исследованием контрольной группы американских респондентов. Хотя данное исследование является предварительным, содержащаяся в нем информация наводит на размышления о сложности (или отсутствии опыта) визуального абстрагирования…
Таким образом, культура важна даже в таком, казалось бы, универсальном и простом явлении, как восприятие фотографий. Насколько же она может быть важна при решении более общих задач? Я привел несколько примеров важности культуры в решении общих задач, основанных на моем личном опыте, но есть много аналогичных примеров из опыта пираха.
В 1979 г. Керен восстанавливалась после малярии. Поскольку я не мог находиться в селении, я взял с собой в Порту-Велью двух мужчин из селения, чтобы они продолжили обучать меня языку. У них было только по одной паре спортивных трусов, и среди бразильских горожан они робели. В джунглях пираха встречали бразильцев, но это были в основном речные торговцы, которые носили, как правило, только спортивные трусы и сандалии-вьетнамки (по крайней мере, на работе). Однако в городе одежда была гораздо более сложной, в особенности яркие платья и блузы на бразильских женщинах.
Отправляясь со мной в город, Ипооги и Ахоабиси задали мне множество вопросов об этих женщинах. Потом они спросили, не смогу ли я купить им ботинки, штаны и рубашки с воротниками, чтобы они не так сильно выделялись в большом городе. Мы пошли по Сети-ди-Ситембру (Sete de Setembro), главной улице Порту-Велью, чтобы купить одежду. По пути мы много разговаривали. Мои спутники задавали мне очень много вопросов об автомобилях («Кто сделал эти дома? Они ходят быстро!»), здания («Кто их сделал? Да, бразильцы умеют строить»), тротуаре («Что это за твердая черная земля?») и в целом о бразильцах («Где они добывают пищу на охоте?»; «Кто делает товары, которые мы видим?»).
Прохожие внимательно смотрели на босоногих и полуголых индейцев, а те отвечали прохожим тем же. Моих спутников восхитили бразильские женщины — ухоженные, приятно пахнущие, ярко одетые. Они поинтересовались у меня, не захотят ли эти женщины заняться с ними сексом. Я ответил, что сильно сомневаюсь, потому что эти женщины не знакомы с пираха.
Мы зашли в магазин. Нас вышла обслужить прелестная смуглая девушка с браслетами на руках. У нее были длинные черные волосы, она носила обтягивающую одежду и сандалии. Она мило улыбалась, и пираха улыбнулись ей в ответ.
С помощью этой девушки мы подобрали моим спутникам штаны, рубашки и ботинки. Как и у всех мужчин-пираха, их рост был примерно метр шестьдесят, а вес — около пятидесяти килограммов. Объем талии у них был семьдесят сантиметров. Продавщица задавала им много вопросов, а я исправно переводил. Пираха тоже задали ей несколько вопросов. Они надели новые костюмы, и мы отправились покупать им зубные щетки, дезодоранты, расчески и лосьоны после бритья: они слышали об этих вещах и полагали их жизненно необходимыми для жизни в городе. Они были стройные, мускулистые и очень смуглые, и европейская одежда была им к лицу.
Я думал, что дела идут неплохо, и привезти пираха в город оказалось не так уж и сложно. И почему я раньше беспокоился? Мне показалось любопытным то, что мои спутники упорно ходили по городу гуськом, точно так же, как они ходят по джунглям.
Мы бродили по улицам — впереди я, за мной Ипооги, а за ним Ахоабиси. Однажды я замедлил шаг, чтобы они меня догнали. Они тоже замедлили шаг. Я стал идти еще медленнее — и они тоже. Я остановился — и они тоже. Они просто не хотели идти рядом со мной, даже когда я просил их. Это понятно, когда идешь по узкой тропе в джунглях: там просто нет места, если, конечно, не приложить в два раза больше усилий и не прорубить просеку пошире (с еще большим риском надорвать спину), чтобы по ней могли пройти двое. И то ходить друг рядом с другом небезопасно: люди становятся более легкой добычей для хищников и не могут защищать друг друга от змей и прочих опасностей так, как идущие друг за другом. Когда люди ходят рядами в городе, это неэффективно с точки зрения пространства, зато идущим легче вести беседу, а прохожим проще воспринять их как группу.
Идя впереди, я сказал Ипооги и Ахоабиси: «Следуйте за мной. Мы идем вон в тот магазин», а затем показал пальцем на гастроном, находившийся напротив. Уже на пешеходном переходе, пройдя три четверти пути, я оглянулся назад. Мои спутники замерли посреди дороги, со страхом глядя на машины, стоящие на перекрестке перед светофором. Водители периодически подгазовывали, был слышен рев моторов. Я попытался было вернуться, но тут сигнал светофора сменился, машины поехали вперед. Шоферы яростно сигналили индейцам-пираха, которые теперь были явно напуганы: еще немного, и они запаникуют и бросятся прямо под машины. Им было не под силу предсказать маршрут автомобилей, совершенно непохожих ни на одно знакомое им дикое животное. Я дошел до них и за руки перевел через улицу. Нам все-таки удалось перейти дорогу.
— Эти штуковины нас пугают! — воскликнули оба, еще не оправившиеся после стресса.
— Меня тоже, — согласился я.
— Да они страшнее ягуара, — подвел итог Ипооги.
Повторимся: споры вокруг языка пираха посвящены тому, нужен или не нужен после его обнаружения пересмотр основных теорий о языке и культуре. Хомский, основавший самую известную и влиятельную из современных теорий языка, утверждает, что языков с такими свойствами, которые я описал в пираха, просто не существует, иными словами, что пираха, в общем-то, такой же, как и прочие языки. Чтобы понять, почему его собственная теория ведет к подобной реакции отрицания, нужно рассказать больше о самой теории.