Среди миссионеров и помогающих им донаторов есть общее понимание того, что миссионерство — это благородная задача. Они уверены, что поехать волонтером в дальние и опасные края, чтобы служить Господу, означает жить по своим убеждениям. И когда миссионер приезжает на место назначения, он обычно сразу же начинает жить жизнью, в которой сочетаются поиски приключений и альтруистическое служение. Конечно, к этому добавляется и желание обратить людей в свою версию истины, однако бывают вещи и похуже, да и действенность проповеди зависит от человека.
Когда я окончательно осознал, что готов, не страшась последствий, признаться кому-нибудь о своем «обращении в неверие», со дня моих первых сомнений прошло целых двадцать лет. И, как я и полагал, когда я наконец объявил о том, что мои взгляды изменились, последствия для меня лично были огромны. Это тяжело — сказать своим родным и друзьям, что ты отошел от взглядов, которые вас всех объединяли и благодаря которым вы стали теми, кто вы есть. Наверно, это похоже на то, как объявляют ничего не подозревающим друзьям и родным о своей гомосексуальности.
В конце концов потеря веры и душевный кризис, который ее сопровождал, привели к распаду моей семьи, а этого я больше всего и боялся.
Джим Эллиот, миссионер-мученик, проповедовавший в племени ваорани, однажды сказал слова, которые надолго врезались в мою память: «Разве глупо — отдать то, что тебе не удержать, в обмен на то, чего уже не лишишься?» Он, конечно, имел в виду, что уход из этого мира, который мы с собой не унесем, — это малая цена за то, чтобы познать Бога и пребывать вечно в раю.
Я же отдал то, что не мог удержать, — свою веру, чтобы обрести то, чего уже не лишусь, — свободу от того, что Томас Джефферсон назвал «тиранией чужого ума», то есть от следования авторитетам в ущерб собственному разумению.
Индейцы пираха заставили меня сомневаться в представлении об истине, которым я жил очень долгое время. Сомнение в вере в Бога вместе с жизнью среди пираха заставили меня поставить под вопрос и еще более глубинную основу современной мысли — само понятие истины. Более того, я пришел к выводу, что жил под властью иллюзии — иллюзии истины. Бог и истина — две стороны одной медали. Жизнь и душевное равновесие страдают от обеих, по крайней мере если индейцы пираха правы. А качество их внутренней жизни, их веселость и довольство очень убедительно подтверждают их мнение.
С самого рождения мы пытаемся упростить окружающий мир. Ведь он чересчур сложен, чтобы в нем разобраться: слишком много звуков, слишком много происходит на глазах, слишком много стимулов; мы и шагу ступить не можем, не выбирая, на чем сосредоточить внимание, а что пропустить. В узких сферах умственного труда мы называем такие попытки упрощения «гипотезами» и «теориями». Ученые вкладывают силы и годы жизни в такие попытки. Они запрашивают у спонсоров деньги на экспедиции или на постройку экспериментальной среды, в которой будут проверять свою схему упрощения мира.
Однако этот вид «элегантного теоретизирования» (поиск результатов скорее «красивых», чем практически полезных[87]) нравился мне все меньше и меньше. Люди, участвующие в таких исследованиях, обычно считают, что трудятся ради приближения к истине. Однако, как говорил американский философ-прагматик и психолог Уильям Джемс, не следует зазнаваться. Мы просто развитые приматы, не больше и не меньше. Довольно смешно представлять себе, будто вселенная, словно робкая дева, хранит свои тайны для нас одних. Мы чаще оказываемся в роли трех слепцов, рассуждающих об облике слона, или человека, который ищет ключи под фонарем, потому что там светло.
Индейцы пираха твердо привержены прагматическому представлению о пользе. Они не верят ни в рай на небесах, ни в ад под землею, ни в то, что ради какой-нибудь отвлеченной идеи стоит идти на смерть. Они дают нам возможность вообразить себе жизнь без абсолютных координат — праведность, святость, грех. И эта жизнь очень привлекательна.
Можно ли жить, не опираясь на подпорки религии и истины? Пираха живут именно так. Конечно, некоторые заботы у них такие же, как и у нас, поскольку многие наши проблемы определяет биология, а не культура (наши культуры приписывают смысл проблемам, которые глубинного смысла не имеют, но оттого не менее реальны).
Однако они проводят большую часть жизни, не заботясь этими трудностями, так как сами дошли до осознания того, как полезно жить сегодняшним днем. Пираха просто концентрируются на том, что непосредственно их окружает, и тем самым одним махом избавляются от всех источников беспокойства, страха и отчаяния, которые не дают вздохнуть столь многим в нашей западной культуре.
Им не нужна истина как некая извечная реальность. Эта идея не имеет никакой ценности для них. Истина для них — это поймать рыбу, грести в лодке, смеяться вместе с детьми, любить своего брата, умереть от малярии. Значит ли это, что они примитивнее нас? Многие антропологи думали, что да, и поэтому им так хочется выяснить, каковы представления пираха о Боге, вселенной и сотворении мира.
Однако существует интересная альтернатива такому мышлению. Возможно, именно забота о подобных вещах есть знак более примитивной культуры, а их отсутствие — более развитой? Если так, то пираха — очень развитый народ. Звучит неправдоподобно? Но давайте спросим себя, что более разумно: смотреть на мир с беспокойством, заботой и считать, будто нам под силу охватить его весь, или наслаждаться жизнью день ото дня, принимая как должное, что поиски истины или Бога наверняка бесплодны?
Пираха строят свою культуру вокруг того, что нужно для выживания. Они не беспокоятся о том, чего не знают, и не думают, будто смогут все знать или уже все знают. Таким же образом им не нужны чужие знания и чужие ответы на вопросы. Их взгляды — не в моем сухом пересказе, но в своем живом воплощении в повседневной жизни — очень мне помогли и оказались убедительными, когда я взглянул на собственную жизнь и собственные убеждения, часто ничем не подкрепленные. Многим в своей теперешней личности, и в том числе нетеистическим взглядом на мир, я хотя бы частично обязан племени пираха.
Эпилог: зачем нужно беречь иные культуры и языки?
Программа «Исчезающие языки» имени Ханса Раусинга[88] работает в помещениях Института исследований Азии и Африки (ИИАзАф) — School of Oriental and African Studies (SOAS) при Лондонском университете. Программа финансируется из пожертвования в размере 20 миллионов фунтов, сделанного Лисбет Раусинг, дочерью Ханса Раусинга. Цель проекта — задокументировать языки со всего мира, которым угрожает исчезновение.
Зачем отдавать двадцать миллионов фунтов на изучение языков племен, не обладающих никаким политическим весом и живущих в таких уголках мира, которые, мягко говоря, не исхожены вдоль и поперек туристами? В конце концов, можно легко доказать, что языки рождаются и умирают, и их возникновение, распространение и исчезновение определяется только законами естественного отбора. Умирающий язык — это неадаптивно для тех, кто должен изучать чужой язык, так как их родной язык не употребляется в общении, и точка. В самом деле, если считать, что Вавилонская башня — либо буквально проклятие божье, либо символ трудностей, встающих перед человеком, то уменьшение числа живых языков и гомогенизация или «глобализация» языкового пространства вообще полезны.
На сайте проекта «Исчезающие языки» (http://www.hrelp.org/) интерес к вымирающим языкам объясняется так:
Сегодня в мире насчитывается около 6500 языков, и половине из них угрожает вымирание в ближайшие 50—100 лет. Это социальная, культурная и научная катастрофа, так как языки выражают уникальное знание, историю и мировоззрение разных обществ; каждый язык — отдельно эволюционирующее проявление способности человека к общению.
По-моему, убедительно. Представьте, как многому нас научили язык и культура пираха о человеческом разуме. А теперь представьте, сколько таких же уроков можно извлечь из других вымирающих языков.
Языки вымирают по крайней мере по двум причинам. Исчезновение угрожает языкам, когда под угрозой гибели находятся люди, их использующие. Численность племени пираха — менее четырехсот человек. Это хрупкое сообщество, так как у них почти нет иммунитета к болезням из внешнего мира, а мир все больше и больше вторгается в их жизнь, поскольку у бразильских властей часто нет возможности проконтролировать, кто проникает в их резервацию. Поэтому язык пираха под угрозой, так как под угрозой все племя, ведь их выживание не гарантировано.
Другая причина — это, так сказать, «воздействие рынка» или естественный отбор среди языков. Носители миноритарных языков, таких как ирландский, диегеньо, банава и другие, начинают переходить на государственный или официальный язык (английский, португальский и так далее), потому что пользоваться им выгоднее экономически. Носители языка банава в Бразилии бросают свою землю и идут работать на белых бразильцев, так как стали сильно зависеть от промышленных товаров. В свою очередь, из-за этого они оказываются в среде, где их могут осмеять просто за разговор на собственном языке и где, во всяком случае, единственный язык, понятный хозяевам-бразильцам, — это португальский. Поэтому язык банава стал исчезать.
В этом втором смысле, впрочем, языку пираха ничто не угрожает, так как пираха не заинтересованы в том, чтобы пользоваться португальским или вообще каким-либо чужим языком. На них, безусловно, не оказывается давление, чтобы они перешли с родного языка на чужой.
Говоря об уникальных сочетаниях языков и культур, стоит задаться и более общим вопросом: что теряем мы, не говорящие на исчезнувшем языке? Теряем ли мы вообще хоть что-то? Ответ — да, теряем.
Количество языков, используемых в мире в каждый момент истории, — это лишь небольшая доля от, возможно, бесконечного количества потенциально возможных языков. Язык — это хранилище конкретного культурного опыта. Когда язык исчезает, мы теряем знание словарного состава и грамматического строя этого языка. Это знание вернуть нельзя, если язык не был изучен и записан. В этом объеме знаний не все приносит практическую пользу, однако жизненно важно сохранить его весь, чтобы научиться по-другому осмыслять наше повседневное существовани