4) вставленные предложения и вставки внутри них, противопоставление двух референтов, появление новых грамматических показателей (движения и положение тела, ведущая рука vs. ведомая рука)[142].
Вполне возможно, что подобное усложнение происходило и со «звучащими» языками, и тогда пираха оказывается просто «застывшим» на стадии, соответствующей второму этапу ABSL.
Если же верны выводы Зауэрланда и раннего Эверетта, то возникает вопрос: почему тогда пираха чаще пользуются простыми предложениями? Здесь надо отметить, что во многих языках (в том числе и в русском) сложноподчиненные предложения стилистически маркированы: в устной речи придаточные предложения, причастные и деепричастные обороты встречаются не так часто, как в письменной, а в разговорном стиле — не так часто, как в книжных. Подобную маркированность мы встречаем, в частности, в бретонском языке, где под влиянием богослужебной латыни и грамматики Присциана сформировался особый стиль, так называемый brezhoneg beleg ‘поповский бретонский’. Его особенностью является появление придаточных определительных предложений с союзом pehini ‘каковой, который’, являющимся калькой с лат. qui. В устной речи такие придаточные не использовались, а сам этот стиль часто становился предметом насмешек простого народа и национальной интеллигенции[143]. Такую же маркированность мы видим в разговорном ирландском языке. Здесь одновременность действий выражается не с помощью придаточных времени, начинающихся с nuair а ‘когда’, а с помощью длинных сложносочиненных предложений — фактически цепочек клауз, ср.: Tráthnóna Dé Sathairn, ’s mé ’stigh i dtigh óil, // Sa chúinne go seascair is piúnt os mo chómhair ‘когда я субботним вечером тихо сидел в углу пивной с пинтой пива’ (букв, ‘вечер субботы, и я внутри в доме питья, // В углу тихо, и пинта напротив меня’; из народной песни Na Tailliúirí ‘портные’).
Наконец следует остановиться на ряде грамматических явлений, общих для пираха и многих других языков. В 12-й главе Эверетт достаточно подробно описывает грамматику. Это агглютинирующий язык, в котором у аффиксов (в данном случае, как и во многих агглютинирующих языках, например тюркских и финно-угорских, у суффиксов) есть только одно значение. Суффиксы прикрепляются преимущественно к глагольным основам (ср., однако, притяжательный суффикс -paí ‘мой’, добавляемый к существительным). В грамматике пираха есть категория эвиденциальности — явное указание на источник сведений говорящего об истинности высказывания («я знаю, потому что видел», «я знаю, потому что слышал», «я предполагаю»). Хотя ее нельзя отнести к языковым универсалиям, она широко распространена во многих языках[144], в частности в тюркских, некоторых финно-угорских (эстонский), северокавказских (лезгинский) и ряде языков Южной Америки. Пример эвиденциальности: тат. бардың ‘ты ходил’, ул бер атнага кунакка килде ‘он(а) на неделю в гости приходил(а)’ (прямая информация) vs. баргаң, ул бер атнага кунакка килгән (то же значение, косвенная информация). Кроме того, из примеров на языке пираха мы можем сделать вывод о противопоставлении переходных и непереходных глаголов в пираха (что представлено, по-видимому, во всех известных нам языках).
Вместо заключения. В сущности, между точкой зрения генеративистов и мнением Эверетта о языке как инструменте культуры нет фундаментальных противоречий: коль скоро человеческие общества имеют определенное сходство, то известное сходство может быть и у их сколь угодно далеких культур, а значит, какие-то общие черты можно найти и в языках.
Даже если идеи Эверетта не вполне точны, нет никакого сомнения в том, что они заслуживают самого пристального внимания и непредвзятого анализа. На попытки немедленно отвергнуть концепцию Эверетта можно ответить словами философа и историка науки Карла Поппера: «Мы хотим большего, чем просто истины. Мы ищем интересную истину, которую нелегко получить. <…> негативисты (такие как я) несомненно предпочтут попытку решить интересную проблему с помощью смелого предположения, даже если вскоре обнаружится его ложность, перечислению истинных, но неинтересных утверждений»[145].
П. С. Дронов
Насколько необычен язык пираха?[146]
Не так уж часто научные работы в области лингвистики оказываются интересными людям, никак с этой наукой не связанным. Как правило, сенсационными становятся, наоборот, не совсем корректные (а то и псевдонаучные) заявления о языках — от расхожего мифа про пятьдесят эскимосских обозначений для снега (однажды такой пример неосторожно привел в своей работе антрополог Франц Боас в 1911 г.[147], а публично его развенчали только через несколько десятков лет[148] до откровенной лженауки («этруски — это русские», «в Атлантиде говорили по-баскски»).
Но статья Даниэла Эверетта, вышедшая в 2005 г. в журнале Current Anthropology[149], произвела в некоторых кругах поистине колоссальный фурор. Самые разнообразные СМИ пестрили заголовками, так или иначе дававшими понять: речь в тексте заметки пойдет об уникальном языке и об уникальной культуре.
Так что неудивительно, что после публикации этой статьи языку пираха уделили особое внимание некоторые скептически настроенные лингвисты. Часть из них отправилась в Бразилию проводить полевые исследования с индейцами пираха; другие опирались в своих работах только на чужие опубликованные труды (в основном самого Эверетта), придирчиво выискивая в них противоречия.
Самым сильным — и самым спорным — стало предположение Эверетта о том, что отдельные грамматические особенности языка пираха объясняются не чем иным, как так называемым принципом непосредственности восприятия (далее я буду сокращенно называть его ПНВ). В этой книге о ПНВ довольно подробно говорится во второй главе. Ниже я попробую изложить альтернативные взгляды на особенности языка пираха, а также то, что об этих взглядах думает сам Эверетт.
Здесь и далее, если не указано иначе, приводимые примеры и рассуждения с критикой гипотез Эверетта взяты из работ Невинса, Песецки и Родригис[150], а точка зрения самого Эверетта иллюстрируется примерами и утверждениями из его диссертации, упомянутой выше статьи в Current Anthropology, а также статьи, где он отвечает Невинсу, Песецки и Родригис на их критику[151].
Данные языка пираха и вложенные конструкции. Разумеется, основным тезисом Эверетта, которое пытаются опровергнуть ученые, стало утверждение об отсутствии в пираха вложенных конструкций — нанизанных посессивов (вроде «дом отца девочки»), а также придаточных предложений разных типов. Кроме того, согласно Эверетту, тем же принципом объясняется отсутствие в языке пираха числительных и прочих счетных слов, относительных глагольных времен, простых цветообозначений, а также примитивность пираханской системы местоимений. Конечно же, каждая из этих языковых особенностей привлекла к себе повышенное внимание лингвистов.
В этом послесловии я намеренно избегаю слова «рекурсия», поскольку к нему тоже можно придраться. Так, в некоторых недавних разновидностях порождающей грамматики (например, в минималистской программе[152]) принято считать, что предложения склеиваются из более мелких единиц при помощи так называемой операции Merge; таким образом, любое предложение длиннее двух слов строится путем применения операции Merge к результату операции Merge. Поэтому последователи этих разновидностей порождающей грамматики усматривают рекурсию в формировании любого предложения длиной больше двух слов в любом языке, а в языке пираха, безусловно, есть предложения длиннее двух слов. Но Эверетт в своей статье в Current Anthropology и не утверждает, что в пираха отсутствует рекурсия; речь идет только об особом типе вложенных конструкций: согласно Эверетту, как можно понять из текста статьи и из приводимых им примеров, в пираха запрещено вложение синтаксических конструкций одного и того же типа (причем считаются только конструкции, содержащие хотя бы два слова). Например, значение обладателя (как в русском словосочетании книга друга) в пираха не может быть выражено словосочетанием с указанием на обладателя этого обладателя (книга моего друга).
«Обладатель обладателя». Итак, если верить Эверетту, грамматика языка пираха запрещает конструкции вроде книга моего друга. Похожие ограничения бывают и в других языках, например в немецком[153]. Одним из способов выразить принадлежность по-немецки является родительный падеж:
Hansens Auto
Ганса машина
‘машина Ганса’
Но нанизать слова в родительном падеже по-немецки, как по-русски, нельзя; вот так по-немецки сказать невозможно (неправильные предложения в лингвистических работах принято обозначать звездочкой):
*Hansens Autos Motor
Ганса машины мотор
‘мотор машины Ганса’
В случае немецкого есть предположения, почему — подобные конструкции запрещены; эту особенность связывают с особенностями приписывания родительного падежа (в рамках теории порождающей грамматики). Как бы то ни было, ПНВ здесь совершенно точно ни при чем.
В пираха нанизывание обладателей друг на друга, согласно Эверетту, запрещено еще строже: в этом языке нет никакого способа выразить вложенное обладание с тремя участниками в одном предложении. Например, нельзя сказать: