Чтобы выяснить, идет ли в этом случае речь о подчинении или сочинении, лингвист Ули Зауэрланд провел следующий эксперимент[162]. Он попросил носителя пираха по имени Той произнести некоторые фразы (как обычные, например «Я посеял кукурузу», так и заведомо ложные фразы вроде небылиц, например «Я был на луне»), а другого носителя он попросил произносить предложения вида «Той сказал, что…» и записал всё это на аудио. Затем другим носителям пираха воспроизводились эти записи в разных комбинациях: в части из них с одной и той же фразой, а в части с разными. Их просили сказать, истинное или ложное высказывание они услышали. Фразы выглядели примерно так:
Той: Я сплю в лодке.
второй носитель: Той говорит, что он спит на дереве[163].
Той: Я был на луне.
второй носитель: Той говорит, что он был на луне.
Некоторые носители, видимо, не очень хорошо поняли задание (что в сложных условиях эксперимента не очень удивительно) и стабильно на все или почти на все вопросы отвечали «да» (возможно, они подумали, что им нужно оценивать только грамматическую правильность фраз). Другие носители, наоборот, на все или почти на все вопросы регулярно отвечали «нет». А вот ответы остальных носителей чаще оказывались верными, чем неверными; статистический анализ подтверждает, что они отвечали на вопросы не случайным образом.
По мнению Зауэрланда, это возможно только в том случае, если предложения с глаголом речи вовлекают синтаксическое подчинение.
Нужно сказать, что отношение подчинения можно выделять не только на синтаксическом уровне, но и на более высоких уровнях, например на уровне глобальной структуры дискурса. Так, в 1988 г. Уильям Мэнн и Сандра Томпсон придумали так называемую теорию риторических структур. Согласно этой теории, можно составлять деревья отношений для целых текстов. Всего авторы теории выделяют около двух десятков риторических отношений, и они делятся на паратактические (сочинительные) и гипотактические (подчинительные). Отсутствие подчинительного отношения в синтаксисе (как в примере «Мое мнение: все здесь неправы») еще не значит, что на уровне глобальной структуры дискурса отношение тоже будет подчинительным[164]. Граница между этими уровнями не очень четкая, но, так или иначе, тезис Эверетта об отсутствии вложенных конструкций затрагивает синтаксические отношения. О риторических отношениях он ничего не говорит.
Прочие особенности. Эверетт считает одним из следствий ПНВ отсутствие в пираха числительных и счетных слов, полагая, что для того, чтобы оперировать количественными понятиями, необходимо уметь обобщать и мыслить абстрактно (подробнее об этом он пишет в этой книге). Однако он не отрицает наличие в пираха слов вроде «небольшое количество» (hóí), «большое количество» (hoí), «все или почти все» (xogió) и тому подобных. Остается не вполне ясным, почему, если ПНВ запрещает выражать точное количество, он же разрешает выражать приблизительное количество.
Оппоненты Эверетта указывают на то, что известны и другие языки с крайне ограниченными возможностями выражения количества. В Южной Америке таких довольно много. К этому есть все предпосылки: в обществах охотников-собирателей, да еще не очень зависящих от торговых отношений, умение считать не приносит особой пользы. С большинством таких языков экспериментов, подобных тем, что проводились с пираха, пока, насколько мне известно, не было предпринято, и вполне может оказаться, что и во многих из этих языков нет способа выразить точное количество.
Впрочем, Эверетт подчеркивает, что совершенно неважно, подтвердится ли уникальность пираха в этой сфере: во-первых, схожие явления могут быть вызваны разными причинами, во-вторых, он и не заявляет, что пираха — единственный язык с ПНВ.
Похожие соображения применимы и к цветообозначениям пираха. Для языков Южной Америки типично не иметь непроизводных слов для обозначения цветов, а описывать цвет сравнениями («как трава», «как кровь»). Правда, обозначения вроде «темный» и «светлый» в большинстве языков всё же есть (хотя часто у них есть и другие значения, например, ‘ночь’ и ‘день’). И снова не очень понятно, чем в отношении ПНВ отличаются наличие отдельных слов для цветов (которому ПНВ, согласно Эверетту, препятствует) и возможность выражать цвета описательно (которую ПНВ допускает).
Эверетт отмечает простоту системы местоимений в пираха и предполагает, что, поскольку они заимствованы из одного из языков группы тупи-гуарани, на более раннем этапе в пираха их вообще не было. Последнее утверждение крайне сомнительно: местоимения заимствуются в самых разных языках мира (хоть и не очень часто), и во всех этих случаях они, насколько известно, вытеснили исконные местоимения, а не появились из-за того, что до этого их не было. Что же касается простоты системы местоимений в пираха, то и на этот раз не понятно, как она должна быть связана с ПНВ. Необычным в ней может показаться отсутствие противопоставления по числу (обычно языки, где имена не изменяются по числам, имеют хотя бы местоимение «мы»), но и это встречается в языках мира (например в бразильском языке машакали) и, учитывая отсутствие категории числа у имен, едва ли поражает.
Обращает внимание он и на отсутствие времен вроде английского перфекта (хотя и признает сам, что перфект настоящего времени мог бы существовать в пираха), однако вряд ли этот факт показался бы ему сколько-нибудь примечательным, если бы его родным языком был русский.
Вложенные конструкции, культурные принципы и универсальная грамматика. Даниэл Эверетт подчеркивает, что совершенно неважно, уникален ли язык пираха в своих свойствах: вполне могут найтись и другие языки без вложенных конструкций, подчиняющиеся ПНВ. Для него имеет значение существование хотя бы одного такого языка, а есть ли другие — дело уже десятое.
Но и сама связь между ПНВ и вложенными конструкциями явилась объектом дискуссий. Бурное обсуждение вызвали не только непосредственно факты языка пираха, но и остальные утверждения Эверетта, связанные с постулируемой им культурно-лингвистической связью. Верно ли, что отсутствие в языке вложенных конструкций (если оно вообще имеет место) может быть следствием ПНВ и что оно опровергает тезисы Хомского и его последователей?
Оказывается, что с позиций ПНВ не так-то легко объяснить, почему в языке не должно быть вложенных конструкций. В своей статье в Current Anthropology Эверетт предполагает, что в языке невозможно запихнуть в предложение информацию сразу о двух событиях, поскольку для индейцев пираха в соответствии с определением ПНВ актуален только их непосредственный опыт (необязательно опыт самого говорящего; опыт, пересказанный другим живым человеком, тоже годится), а раз о двух событиях в одном предложении рассказать нельзя, то и вложить одну конструкцию в другую нельзя.
На это можно возразить две вещи. Во-первых, это рассуждение не объясняет, почему в одном предложении не может быть информации о двух событиях, каждое из которых находится в рамках непосредственного опыта говорящего. Например, предложение вроде «X сказал, [что приближается лодка]» не нарушает ПНВ в формулировке Эверетта: говорящий вполне мог присутствовать при речевом акте Х-а (непосредственный опыт No 1), а о приближающейся лодке, как и положено, говорящему сообщил живой человек (непосредственный опыт No 2). Так что не совсем понятно, почему ПНВ должен запрещать подобные реплики.
Во-вторых, даже если мы предположим, что найдется объяснение этой нестыковке, вложенные конструкции очень часто не вовлекают несколько событий! Например, в предложениях вида «Пришли старые [мужчины и женщины]» или «В каноэ [моего брата] нашлась пробоина» есть вложенные конструкции, хоть речь в каждом из них идет только об одном событии.
Очевидно, что эти рассуждения Эверетта требуют некоторой корректировки — либо формулировки самого ПНВ, либо уточнения механизма, при помощи которого ПНВ вызывает запрет на вложенные конструкции в пираха (всё это, конечно, при условии, что вложенных конструкций в пираха действительно нет).
В том, что касается Универсальной Грамматики, позволю себе вслед за Эвереттом процитировать самого Хомского (газета Folha de São Paulo, номер от 1 февраля 2009 г.), где он, среди прочего, обвиняет Эверетта в умышленном обмане:
Эверетт надеется, что читатели не разберутся, чем отличается Универсальная Грамматика в техническом смысле (теория о врожденной составляющей человеческого языка) и в неформальном смысле — описание свойств, присущих всем языкам мира. Носители пираха генетически не отличаются от остальных людей, и дети пираха вполне способны выучить человеческий язык. Но что, если бы и не могли? Представим, что мы обнаружили племя, в котором все только ползают, а ходить не умеют, так что дети не учатся ходить и всю жизнь ползают. Всё это не давало бы никакой дополнительной информации для человеческой генетики.
Таким образом, Хомский дает понять, что в этом конфликте он защищает теорию, которую нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть никакими языковыми данными; ее истинность задается определением (хорошо хоть никому пока не пришло в голову заявлять, что учение Хомского всесильно, потому что оно верно). Такие теории в науке называются нефальсифицируемыми. Вообще говоря, обычно гипотезы и теории, обладающие таким свойством (к ним относится, например, гипотеза о существовании Бога), не могут быть объектом изучения науки.
Другое дело, что в то же время среди конкретных предсказаний о том, каким должен быть человеческий язык, он и его последователи называют-таки рекурсию. Как мы видели выше, в рамках теории порождающей грамматики примером рекурсии считается даже обычное предложение из трех слов, и в этом смысле волей-неволей придется считать, что рекурсия в пираха есть, — если, конечно, очень хочется смотреть на язык с текущих позиций этой теории.