– Она не совсем лишала их обезболивающего, Фредди, просто давала половинную дозу. Всего за три ночи, что Эстер дежурила в палате, в ее распоряжении было примерно восемь гран. Допустим, она оставила себе четыре, с двумя гранами, что были у нее первоначально, и четвертью грана, которые она позаимствовала из твоей сумки в тот день, когда мы собирались поехать покататься – она, конечно, не знала, что ты оставила немного себе, – получается шесть с четвертью гран. Да еще четверть, которую она не дала Хиггинсу. Это, конечно, смертельная доза, да еще с учетом того, что ей удалось ввести морфий себе в вену.
– Она поэтому так быстро умерла?
– Конечно. В противном случае это могло тянуться несколько часов, Эстер впала бы в кому и все такое. Вряд ли Муну удалось бы ее спасти инъекцией стрихнина, но, наверное, старик сделал первое, что пришло ему в голову. Если бы не Коки, может, он бы ее и вытащил.
– А когда инспектор ворвался в комнату до того, как Мун успел дать ей противоядие, они оба сказали: «Слава богу!»
– Ну да. Мун, по-видимому, понял, что для бедной Эстер игра проиграна. И лучше дать ей умереть.
– Но, Джарвис, Кокрилл к тому времени уже знал, что это Эстер убила Хиггинса и Бейтс…
– Вы помните, как Мун остановил Эстер, когда она собиралась признаться? Полагаю, чтобы спасти ее, он был готов взять вину на себя. В конце концов, он не слишком дорожил жизнью, даже тогда.
– А велосипед, который он видел? Велосипед действительно был красный?
– Нет, конечно, – сказал Барнс. – Кокрилл пытался вывести Эстер из равновесия, заставить ее сказать правду, хотя десять-пятнадцать лет назад, когда сын Муна погиб, у почтальонов действительно были красные велосипеды. Но это был серебристый велосипед, принадлежавший одному молодому парню, который жил по соседству. Мун не раз мне об этом говорил.
Джарвис поднялся.
– Еще по кружечке?
– Нет, Иден, теперь моя очередь.
Вудс похлопала себя по животу:
– В меня больше не влезет, иначе я просто лопну с ужасным грохотом!
– Ну, ты скажешь, любовь моя! – воскликнул Иден.
Решили, что пора уходить.
Фредерика и Барнс шли под ручку.
– Вуди, дорогая, расскажи, как дела в больнице?
– Ах, мой дорогой, без тебя там просто тоска, без тебя и Эстер. Я живу в коттедже с Мэри Белл и ужасной девушкой по фамилии Бассет. Мэри, конечно, милая, она регулярно умывается и вообще ведет себя нормально, ну, например, спит с открытым окном, однако Бассет ужасна. Сестра-хозяйка хотела подселить к нам Хибберт, но я ей сказала: «Мадам, мы знаем, что Хибберт спит в трусах и в майке, потому что я помню, в каком виде вы ее однажды отправили в бомбоубежище. Согласитесь, мадам, что Хибберт – это уже слишком!» Она смилостивилась и сказала, что поселит к нам Бассет. Теперь мы с Мэри иногда жалеем, что не согласились на Хибберт с ее трусами и майкой.
– А что не так с Бассет?
– Ах, мой дорогой! Она ужасно сопит всю ночь! Думаю, поэтому у нее такая фамилия. Они ведь постоянно что-то вынюхивают, правда, Джарвис?
– Кто вынюхивает?
– Бассеты, конечно, дорогой, или бассет-хаунды, если тебе так больше нравится.
– Мне никак не нравится, Вуди, – запротестовал Иден. – Ты же знаешь, я не силен в природоведении.
Фредерика внезапно остановилась как вкопанная.
– Да, кстати о природоведении! Я забыла тебе сказать, Вуди, у меня будет ребенок!
Джарвис захохотал так, что Вудс испугалась за его жизнь.
– Ты просто невыносим, – строго сказала она ему, когда они остались вдвоем. – Как можно смеяться над тем, что у Фредерики будет ребенок? Ты же видишь, что Барни горд и счастлив, как собака с двумя хвостами. Над чем ты так смеялся?
– Фредди в своем репертуаре: обрушивает на нас такие новости посредине дороги, да еще за шесть месяцев до того, как приличная девушка согласится выдать свою маленькую тайну. «Да, кстати о природоведении, Вуди, у меня будет ребенок!» – И он снова залился хохотом.
– А по-моему, это прекрасно, я прямо сейчас начну вязать будущему младенцу шерстяную жилетку.
– Тебе пора вязать жилетки для своих собственных детей, Вуди, – сказал Иден.
– Кому? Мне? В моем-то возрасте! – засмеялась Вудс.
– Да, пора тебе оставить больницу, выйти замуж и обзавестись собственным домом. Думаю, у тебя будут очень милые дети, с блестящими черными глазами и кудряшками как у маленьких негритят. На мой взгляд, ты станешь прекрасной мамой и замечательной женой.
– Ты серьезно, Джарвис? – спросила Вудс, спрятав руки в карманы жакета, чтобы не было видно, как они дрожат.
– Совершенно серьезно, – ответил он.
Яблоки висели на ветках еще зеленые, в воздухе стоял аромат угасающего летнего дня. Они молча шли по проселочной дороге, а на полях сидели кролики и следили за ними, потирая носы пушистыми лапами. Последние лучи заходящего солнца поблескивали на побелевших стволах деревьев, словно продлевая волшебство кентских сумерек.
– Ты серьезно? – спросила Вудс еще раз, и ее лицо было снова молодо и светилось радостью и надеждой.
– Да, серьезно, – сказал Иден. – Ты такая… «Прекрасная» – избитое слово. Я всегда считал тебя хорошим человеком, Вуди, добрым и веселым. В жизни всякое случается, но ты никогда не подавала виду, что огорчена, обижена или напугана. Ты поднимаешь голову выше и смеешься, чтобы никто не догадался, как тяжело у тебя на душе. – Он нагнулся, поднял маленький камушек и кинул в сторону кролика; тот развернулся к ним белым пушистым хвостом и лениво поскакал с дороги. Джарвис взял Вудс под руку и добавил, улыбаясь: – Думаю, тот, за кого ты выйдешь замуж, будет очень счастлив.
Румянец сошел с ее щек, но она не сбилась с шага, и если в глазах Вудс стояли слезы, то этого никто не видел. «Я всегда считал тебя прекрасным человеком, добрым и веселым». Она подняла голову и сказала что-то смешное.
Болтая и смеясь, они шли вверх по склону холма, и если призрак старика, держащего в руке письмо, подписанное его будущим убийцей, и плелся где-то впереди, они его не заметили.