Акаме округлила глаза. Тацуми уронил челюсть:
— Тебе зимой снегом торговать!
— Подожди! А где меч? Ты что, пришел без оружия?
Протянув руку, я вынул ножны из-за ребра гранитной афишной тумбы:
— Сразу, как подошел, я его тут поставил. Ну, обыскали бы меня — оружия нет. А достать — вот, одно движение… Акаме, как я узнаю, когда мне снимать пост?
— Я буду наблюдателем на трибунах. Пробежит мимо Тацуми или не пробежит, сработает парень с бочками или не сработает — жди, пока я не выйду с трибун. Если меня не будет до двух часов пополудни…
— Солнце станет над той крышей, с разноцветной черепицей.
— Спасибо, запомню. Тогда ты уходишь, даешь по линии сигнал тревоги, сам же прячешься поглубже и выходишь потом на связь только по запасному каналу.
Если же все хорошо — я спокойно иду мимо тебя, ты меня не замечаешь, мы незнакомы. Потом возвращаешься на свою работу, а вечером снимаешь почту.
Если что-то не так, я иду прямо к тебе. Тогда ты — друг моего папы, он просил встретить меня и проводить. Тут уж будь готов к любой пакости.
— Ну да, — кивает зеленоглазый, — если Акаме с радостными воплями и распахнутыми объятиями несется навстречу, будь готов к любой пакости. Это уж так!
— Тацуми, не подкалывай, — шелестит Акаме учительским голосом, а я понимаю, что Тацуми тоже волнуется. Ну, если волнуется ветеран, который идет на дело, наверное, уже не десятый раз — то не стыдно волноваться и мне. Для меня-то этот раз — первый!
Первый ряд затих; прочие вытаращили глаза на середину арены.
Трудно было представить, что в последнюю пару турнира попадут столь различные люди!
Могучий опытный рукопашник с побережья — и темная лошадка, молодой вихрастый дебютант из лесной глубинки. На верхних рядах кто-то уже сложил про него песенку, и постепенно все трибуны разделились на тех, кто ее кричал — и на тех, кто ее высмеивал.
— Тацуми, мастер-дебютант! — кричали слева; справа вклинивались:
— Какой он, в жопу, дебютант! Он просто мелкий дилетант! Летун, дешевка!
Генерал Эсдес не прислушивалась к неуклюжей перебранке. Здесь, в Столице, все сочиняют и каждый поет. Уже к вечеру сложат балладу, вполне пристойную чтобы послушать полностью. Победительница северных варваров всматривалась в находку турнира, перебирая в уме список собственных требований к будущему супругу.
“Он должен быть моложе меня, чтобы слушался” — этот, как его… Тацуми… Не выглядит стариком. Совсем!
“Он должен быть достаточно силен, чтобы стать генералом” — мальчишка дошел до финала, поднявшись через восемь боев. И не похоже, чтобы получил повреждения или травмы.
“Он должен быть красив, потому что”… Просто должен быть красив. Ну, здесь, пожалуй, все соблюдается…
Посмотрев, как Тацуми завершающим броском прикладывает противника к песку арены, Эсдес поднялась и решительно зашагала вниз.
— Генерал? — парень из новонабранных привстал.
— Все в порядке… Вал? Ты же Вал?
Эсдес еще не привыкла к новым именам. “Падшие” оказались слабаками, позволили себя убить, и теперь генерала окружали новые люди. Чтобы правильно назвать их, приходилось поворачивать голову.
— Да, меня зовут Вал. Но вы спускаетесь вниз.
— Конечно. Я нашла его!
— Его — это носителя артефакта?
Эсдес кивнула:
— Да, и этого тоже!
После чего стремительно спустилась на мятый песок арены, подошла к избраннику. Акаме из своего пятого ряда не слышала, что генерал сказала победителю турнира — но видела то же, что и все. Эсдес без видимых усилий сгребла парня — и уволокла к себе. Словно котенка подобрала на улице! Не было похоже, что в зеленоглазом узнали члена “Ночного Рейда” — тут бы Тацуми кинулся вырываться-отбиваться сразу, ничего хорошего не ожидая; а так, похоже, надеялся освободиться позже, при удобном случае.
Акаме поднялась — и медленно, плавно, с достоинством, чтобы не привлекать внимания, нырнула в тоннель выхода. Вот же паршивец, как точно угадал! Сейчас придется бежать навстречу Еноту с воплем и распахнутыми объятиями.
С воплем и распахнутыми объятиями Акаме вылетела из-под каменной арки:
— Дядюшка, дядюшка! Ты меня встречаешь! Как здорово!
Накаркал. Тацуми. Жопа зеленоглазая… Сам-то где?
Левая рука сама собой подтянула ножны, правая кисть сделала несколько кругов, разогревая связки.
Девчонка подбежала вплотную, но не кинулась на шею, а запрыгала вокруг. Изображать сладкую дурочку ей удавалось на все сто:
— Дядя, ты представляешь? Ой, нет, ты не представляешь! Сама! Сама Эсдес выбрала победителя турнира! Забрала и увела к себе! Дядя, как ты думаешь, это любовь? Дядя, это надо всем рассказать! Я не верю своим глазам, неужели я была при этом! Так, не провожай меня, тут Столица!
Акаме пропрыгала несколько восьмерок между афишной тумбой и застывшим в остолбенении мной. Немного успокоилась, прильнула к уху — для постороннего наблюдателя это выглядело как не переходящий границ приличия родственный поцелуй — и прошептала:
— Все правда, Эсдес его увела. Без обвинений, не заковывая в цепи, ничего не объясняя. Напиши это по своему каналу. Сейчас же!
Отстранилась, крутанулась, побежала к остановке дилижанса:
— Дядя, напиши всем-всем-всем! Пока-пока!
Несколько времени я глядел вслед легкой фигурке, затем развернулся и зашагал к проулку, приготовленному для прикрытия отхода. До проулка оставалось шагов пятьдесят, когда навстречу мне из-за угла мерным шагом выступил обыкновенный уличный патруль: десяток стражников, облаченных в привычные кирасы дубленой кожи, плохо почищенные наколенники, грубые ботинки. Старший патруля — мужчина средних лет, среднего роста, с усталым выражением лица — носил зеленую, окантованную золотым шнуром, форму дознавателя Столичной стражи. Дознаватель безразлично скользнул по мне взглядом; двигаясь навстречу друг другу, мы скоро сблизились до дюжины шагов; за спиной зелено-золотого темными крыльями двигались патрульные; вот осталось четыре шага, три…
Лицо командира патруля перекосилось:
— Я узнал тебя! Ты убил капитана Огре!
Темные крылья распахнулись между мной и спасительным проулком. Один стражник рванул за подмогой, бухая сапогами.
Дознаватель махнул зелено-золотым обшлагом:
— Взять!
Думать было некогда, уходить некуда.
— Думать было некогда, уходить некуда. — Енот бережно подвинул фигурки на макете специальной тоненькой лопаточкой:
— Вот здесь я стоял, а они развернулись полукругом.
— Бежать назад… Как раз толпа выходила со зрелища, попробовать затеряться в ней!
— Притвориться прохожим? — Акаме вскинула тоненькие брови. — Ты же показывал возле тумбы… А, поняла! Ты же нес меч, а это при обыске сразу найдут, и коллекционной рукояткой тут не отбрехаться.
— Да какой обыск. — Надежда затушила очередную сигарету, слабой улыбкой извинившись за дым. — Дознаватель с ходу перевел Енота на уровень выше. Это подозрительного прохожего будут обыскивать, хватать за всякое, обзывать — чтобы вышел из себя, чтобы покуражиться… Убийцу сначала будут бить; если уцелеет — свяжут и снова побьют. А потом, в участке, уже всерьез излупят.
— А если окажется невиновный?
- “Это не ваша заслуга, а наша недоработка”, как любит говорить его толстейшество премьер-министр… У этих еще никто невиновным не оказывался. — Леона покрутила золотой гривой. — А то с чего бы мы все тут сидели.
— Так почему ты просто не развернулся и не убежал? Побоялся, что не смешаешься с толпой, или что раньше догонят?
Енот поморщился:
— Это сейчас, на теплой, безопасной базе, мы можем рассуждать. Может, сюда — а, может, напротив, отсюда. А тогда и правда некогда было думать! Это ж для меня был реально первый раз! В смысле — осознанный. Тогда, с Огре я сам себя не помнил. — Енот потер загривок:
— Спас меня именно дознаватель. Сам не пойму, как он так ошибся. Ему бы по профессии заглянуть на ход вперед. Тоже, наверное, получилось — думать некогда…
Думать некогда, уходить некуда.
Вот доктор! Спину вылечил, дыхалку, колени: кудесник натуральный.
Что ж сердце нормальное не вставил — вместо заячьего?!
Надежда-то оказалась права…
Боевой Хомячок с заячьим сердечком…
Зато мастер гонял…
Мастер… Мастер.
Мастер!
“Цель прямо!”
Цель!!!
Левая — защелку, правая — клинок снизу вверх!
Снизу вверх свистнуло длинное лезвие; старший дознаватель сделал шаг, второй шаг — и заскользил по стене, пятная бурым гладкий камень; шаря по сторонам руками, не находя, за что зацепиться. Точно так же мозг искал и не находил, за что схватиться: детство уже не помнилось, работа дышала сплошной чернотой… Приблизилось светлое, ласковое, округлое. “Сходим в тот ресторан, на набережной?” — уже без надежды спросил следователь, и свет ответил возмущенным голосом рыжей дворянки: “Зубы жмут? Лишняя почка?”
От почек рвануло черное пламя по всему телу. Исчезли звуки; пальцы упавшего под стену дознавателя перестали обирать воздух; свет погас.
Стражники отшатнулись, судорожно перехватив клинки. Покойник ошибся в приказе. Вели он просто: взять! — десять патрульных завалили бы наглеца массой, как валят буйного пьяницу с оглоблей на деревенской ярмарке. Но теперь-то стражи видели не подпитого ухаря — а целого убийцу капитана Огре! До Центра не дошел тщательно скрываемый позор — что убитый капитан со стражниками в роковой вечер налакались до стеклянных глаз, и потому зарезать их смог бы ребенок. А вот нешуточное мастерство капитана знала каждая собака — Огре служил именно здесь, в Центре!
Поэтому медленные движения, закаменевшее лицо, стиснутые губы Енота выглядели не оцепенением перепуганного насмерть новичка, которому случайно удался трюк — а хладнокровием высочайшего мастера!
Чем дальше, тем больше стражников набирали на городском дне. Чтобы выбиться из нищеты, люди трущоб соглашались и на малые деньги, и на сверхурочные работы, и грязные поручения выполняли без капризов. Со всех сторон сплошная выгода. Правда, случались огрехи наподобие сегодняшнего — кому-то нужно шагнуть первым и связать задержанного боем, а прочие довершат дело; тактика известнейшая, но хотя бы один должен рискнуть ради прочих. А чего это я? Пусть терпилы за других подставляются; у правильных пацанов закон простой: умри ты сегодня, зато я — завтра!