в ответ.
Пока не влезла в машину, чувствую на спине их взгляды. Интересный получился разговор, есть о чем подумать, только мне это мало что дает. Похоже, после смерти Сэнди жизнь Тревора пошла под откос. Они очень любили друг друга, такое теперь редко встречается, я это знаю не понаслышке. Я и тогда заметила, но все же надеялась, что он снова женится и нарожает детей.
А если бы Сэнди еще несколько месяцев оставалась жива, сложилось бы у него все иначе? Кабы не моя несчастная ошибка, она прожила бы еще полгода, возможно, даже год. Потом все равно болезнь взяла бы свое, Сэнди умирала бы долго и мучительно, а уж я-то знаю, каково приходится в таких случаях и страдальцу, и его родственникам. Ее организм угасал бы постепенно. Она потеряла бы способность глотать. Могла бы ослепнуть. Почти наверняка развилась бы эпилепсия. Наблюдать все это мистеру Стюарту было бы крайне тяжело, а ведь пришлось бы еще ухаживать за новорожденным.
Не исключено, что он так и так бы запил. Впрочем, всякое бывает, чего гадать.
А теперь он лежит в Королевской клинике Эдинбурга, а это епархия Фила. Королевская клиника — это городская психиатрическая лечебница, она всего в пяти минутах ходьбы от моего дома. Первоначально его, скорее всего, отправили на принудительное лечение, но оно длится всего две недели, и если показаний к продлению нет, пациента могут перевести на стационарный режим, а это значит, ему разрешается днем выйти за покупками, погулять, подышать свежим воздухом… А заодно подмешать наркотик в напиток Робби. И наведаться в мой дом.
Но оба события произошли вечером, а в это время больной должен находиться в клинике.
«Но ведь существует еще и ночной пропуск», — напоминаю я себе.
Еду домой, мысли скачут по кругу, от возможности к вероятности и обратно, и я прихожу к заключению, что надо обязательно сходить в клинику, навестить Тревора Стюарта. Не удалось повидаться с ним много лет назад, наверстаю упущенное сейчас.
Останавливаю машину у дома и вижу, что одновременно со мной подъезжает Фил. Мы здороваемся, я вручаю детям новые ключи. Они идут в дом, я остаюсь с Филом и Эрикой, которая на этот раз выходит из машины. Молча стоят передо мной, прижавшись друг к дружке. Потом Фил, для начала взглянув на Эрику, открывает рот:
— Послушай, Лив, может, позволишь детям пожить немного у нас?
— С какой стати? — удивляюсь я и делаю шаг назад.
— Так безопасней. Квартира надежная, оборудована сигнализацией. Мы по очереди будем забирать детей из школы, а дома они всегда будут с кем-нибудь из нас.
— Здесь тоже безопасно. Я сменила все замки.
— Лорен еще совсем маленькая, ее нельзя оставлять одну.
— Лорен никогда не остается одна. Если меня с Робби нет дома, она уходит к Эмбер.
— И ты считаешь, это нормально?
— Знаешь что, Фил, — знакомое раздражение жжет мне грудь, — мы, кажется, договорились об условиях опеки и подписали соглашение.
— Ну да. Но у меня есть некоторые соображения на этот счет… Я хочу пересмотреть наше соглашение. Мы с Эрикой желали бы переоформить опеку на равных условиях.
— Ах вот как! Ну а я, к вашему сожалению, не желаю его пересматривать, и, кстати, дети тоже.
— Но ведь обстоятельства изменились. — Он наклоняется ближе. — Оливия, если Робби угрожает опасность, ему требуется дополнительная защита.
— Полиция во всем разберется. И это не значит, что дети должны жить не со мной.
— А тебе не кажется, что это с твоей стороны просто… — Он беспокойно оглядывает садик в поисках подходящего слова. — Упрямство?
— Упрямство?
Ах, как хочется бросить ему прямо в лицо: «Упрямство? Что за чушь ты несешь?» Но я этого не делаю. Зато делаю глубокий вдох и думаю, прежде чем ответить. Неужели это и правда упрямство? И я подвергаю детей опасности? Фил с Эрикой живут в современной квартире в нескольких милях отсюда, в самом центре города. Для меня — будто у черта на куличках. Это значит, что я не смогу часто видеться с ними. В квартире для них есть отдельные комнаты, но Лорен, например, не хочет уезжать далеко от своих подружек. У Эрики сейчас годичный отпуск, она пишет докторскую, поэтому часто работает дома.
Я окидываю взглядом свой дом, слегка обветшалый. Собственно, это половина двухквартирного дома эдвардианской постройки. Пришлось-таки в него вложиться, привести в порядок, ведь дети хотели остаться в том же районе, где мы жили до развода, поэтому вариант переехать на окраину, чтобы выиграть в цене, не рассматривался. И хотя деньжат у нас было маловато, последние полгода каждый лишний цент мы тратили на дом. И теперь вот, когда поменяли замки и получили поддержку О’Рейли, я нисколько не сомневаюсь, что здесь, в собственном доме, в окружении привычных предметов, дети в полной безопасности.
— Нет, милый мой, это не упрямство, — отвечаю я. — Я, конечно, ценю твою заботу, но детям лучше будет, если они останутся со мной.
— И ты действительно думаешь, что им здесь ничто не угрожает?
— Я их мать, дорогой Фил. Ты что, в самом деле считаешь, что я позволила бы им остаться, если бы думала, что им угрожает опасность?
— Оливия.
Мы с бывшим мужем одновременно поворачиваем к Эрике головы, но она, как всегда, две секунды молчит, выдерживает паузу.
— Я уверена, что в глубине души… — Снова умолкает, и я считаю удары сердца. Раз… Два… — Вы согласны, что лучше будет для детей… если они поживут у нас.
— Нет, не согласна, — резко отвечаю я. — В глубине души я считаю, что лучшего места для моих детей, чем родительский дом, нет. Я по закону — главное лицо, осуществляющее уход за детьми, и здесь их дом.
На этих словах оба как по сигналу молча разворачиваются и идут прочь. Довольно красивая пара. Не очень красиво, правда, то, что, отойдя на несколько шагов, они начинают шептаться. Фил достает из кармана мобильник, тычет пальцем в кнопки. До слуха доносится имя О’Рейли, и мне становится ясно, что он надеется завербовать инспектора на свою сторону. Но я знаю, О’Рейли не считает, что нам здесь угрожает опасность, мы ведь приняли разумные меры предосторожности. Фил заканчивает переговоры, и парочка снова топает ко мне.
— Ну что, инспектор О’Рейли твоих опасений не разделяет?
Ребячество, конечно, но я снова считаю очки в нашей стычке.
Он, похоже, не обращает внимания.
— Мне кажется, сейчас самое время поговорить про лето.
— Хорошо, поговорим про лето, — киваю я.
— В свете последних событий я подумал, что разумно было бы поскорей увезти детей из Эдинбурга.
— Знаешь, на днях звонил Деклан. Моя мать ложится в больницу, и мне надо лететь в Ирландию.
— Когда?
— Через три недели. По времени как нельзя лучше. Как раз наступят летние каникулы.
— И ты хочешь взять с собой Робби и Лорен?
— Конечно, — пожимаю я плечами. — Им там очень нравится. Ты сам знаешь.
— А я надеялся, в этом году они поедут куда-нибудь со мной.
— Нас не будет всего две недели. Потом я выйду на работу, так что остальное лето твое, пользуйся.
— Я хотел бы увезти их, как только закончатся занятия. И… на все лето.
— Что? Да кто ж тебе даст двухмесячный отпуск?
— Есть такой вариант… — Он смотрит на Эрику, а она так и сияет, на лице совершенно блаженная улыбка. — Мы хотим отвезти их к родителям Эрики. В Баварию. Лорен могла бы заняться верховой ездой. Ей всегда хотелось научиться ездить на лошади. А Робби будет ловить рыбу, кататься на лодке, гонять на водных лыжах.
— Для детей это просто чудесное место, — вставляет Эрика, обрушивая всю мощь своей улыбки на меня.
— Заведи своих детей и вози куда хочешь, — говорю я сквозь зубы.
Эрика не слышит, но Фил слышит прекрасно, и лицо его вытягивается.
— Простите, что? — наклоняется ко мне Эрика, скаля длинные лошадиные зубы. — Не поняла, что вы сказали?
— Я сказала…
— Эрика, дорогая… — прерывает меня Фил, становясь между нами. — Прошу тебя, посиди немного в машине.
— Хорошо, милый.
Отворачиваюсь, не хочу смотреть, как они целуются. Интересно, долго будет длиться это бесстыдство на виду у всех.
— Ты же знаешь, мы с Эрикой любим друг друга, — бормочет Фил, провожая взглядом подругу. — И давно пора уже с этим смириться.
— Учитывая все обстоятельства, у меня неплохо получается, как видишь.
Он пристально смотрит мне в лицо:
— Что ты хочешь этим сказать?
— Посторонний наблюдатель, глядя, как вы то и дело лижетесь при мне, мог бы сказать, что вы это делаете нарочно, чтобы утереть мне нос. — Я корчу презрительное лицо, машу рукой. — Может, хватит демонстрировать ваши поцелуйчики, посмотрите, мол, как мы любим, как мы обожаем друг друга. Лично мне на это совершенно наплевать.
— По-твоему, я задеваю твои чувства?
— Вот именно.
— Но я-то в чем тут виноват?
— Ну конечно, ты не виноват! Потому что ты никогда и ни в чем не виноват! Ты и бросил меня вовсе не потому, что тебе захотелось спать с другой женщиной, нет! Тебе этого было мало, тебе позарез хотелось другого. Если я правильно помню, ты говорил, что наши с тобой отношения «тесны для тебя и как для мужчины, и как для психиатра». — Я делаю паузу. — До сих пор, хоть убей, не могу понять, что это значит.
— Если бы мне хотелось утереть тебе нос, я давно сообщил бы, что мы с Эрикой скоро поженимся. Да, в Германии. Этим летом.
Вот так новость! Несколько бесконечных секунд стою как оглушенная. Разум нашептывает: «Это тебя вполне устраивает!» — но сердце рыдает и воет, глаза наполняются слезами. Нет, конечно, я совсем не хочу, чтобы он вернулся ко мне. Первые полгода очень хотелось, это правда, но в последнее время я, кажется, стала выздоравливать. Да, факт, когда-то этот человек принадлежал мне, я по-настоящему любила его. Но он как-то незаметно перешел к другой женщине и теперь, судя по всему, гораздо счастливее, чем в последние лет шесть со мной. Как тут не страдать?
— Скотина! Ты собирался забрать детей в Германию, не предупредив ни меня, ни их, что они едут на твою свадьбу?