На лице у нее все написано, ей и хочется, и не хочется, выражение меняется каждые две секунды, но я вижу: Фил проделал неплохую работу, она заинтригована.
— Летние каникулы длинные, — говорю я. — Первые две недели мы проведем в Ирландии. Мне надо помочь маме, поухаживать за ней после операции. Она наверняка станет раздражительна, надо будет потакать ей во всем, но вы с Робби поживете на ферме у дяди Деклана, поможете по хозяйству, нагуляетесь. После этого пара недель с отцом вам покажется раем.
— Ты так считаешь?
— Да, считаю. — Прижимаю ее к себе и гляжу на Робби, по-прежнему лежащего на батуте. — А вы что скажете, милорд?
— Пожалуй. — Он глубоко вздыхает, перекатывается на край и спрыгивает на землю.
— Что еще говорил вам папа? — интересуюсь я, когда мы идем к дому.
— Ты о чем? — подозрительно спрашивает Робби. — Говорил, что консультация у психотерапевта отменяется. Это правда?
— Думаю, да. Он не стал бы вас обманывать, сынок.
Лоб его морщится в раздражении.
— Я просто хотела знать, говорил ли он что-нибудь конкретное про поездку в Германию.
«Например, про свадьбу».
— Да нет, просто рассказывал, чем там можно заняться.
— Хорошо.
Сворачиваем за угол, видим, что Эмили с девочками помладше соревнуется, кто лучше пройдется колесом, Лорен бежит через лужайку, чтобы тоже поучаствовать. Робби становится на ворота, и мальчики стараются забить ему гол, и всякий раз, когда получается, беззлобно поддразнивают его. Так, отлично, дети при деле, самое время поговорить с Лейлой.
— Как им у тебя весело, — замечаю я, вернувшись на кухню, она все сидит на том же месте. — Минут десять можно передохнуть, пока они развлекаются.
— Я сварила тебе кофе. — Подруга подвигает мне чашку, я сажусь за стол. — Ну что, Фил сообщил им, что женится?
— Нет еще. Так что и мы помолчим, пусть сам скажет.
— Буду молчать как рыба. — Она подвигает ко мне стул. — Давай рассказывай. Куда ездила?
— В психиатрическую клинику.
— Правда? Зачем?
— Помнишь Тревора Стюарта?
— А кто это? — Она хмурится, глаза ее туманятся, пытается вспомнить. — А-а, тот самый Тревор Стюарт… Как давно это было…
Я пробую кофе.
— Да, тот самый. Я думала, он мог иметь отношение к отравлению Робби. Как увидела на стене надпись, так сразу вспомнила прошлое, когда я работала… Когда… — Зубы мои впиваются в губу. — Когда я фактически убила Сэнди Стюарт. Конечно, не нарочно, но все-таки… Кого еще у меня в доме можно назвать убийцей? Вот и решила навестить его, посмотреть, не сменил ли он адрес.
Лейла слушает открыв рот.
— Соседи сказали, что его поместили в психиатрическую клинику, и я ездила к нему.
— Лив, — Лейла касается моего плеча, — все это вряд ли имеет отношение к смерти Сэнди.
— Понимаю, связь сомнительная, но мне нужно было самой убедиться в том, что Тревор не предпринимал ничего, чтобы мне отомстить.
— Да что ты, восемнадцать лет прошло!
— Но сама посуди, в последнее время я стала в некотором роде известной личностью! Какая-то врачиха уморила твою жену, а ее вдруг прославляют, как какую-нибудь кинозвезду. Кого такое не разозлит?
— Может быть, но…
— И не важно, сколько лет прошло, это все равно очень неприятно и даже больно. Ну ладно, — вздыхаю я, — Тревор оказался совершенной развалиной. Даже чашку ко рту поднести не способен. Уж кто-кто, а он точно не мог отравить Робби или залезть к нам в дом. — Изображаю вздох облегчения. — Но я обнаружила кое-что еще.
— Что?
— Ребенок-то его не умер. — Не отрываю глаз от лица Лейлы и, ей-богу, будь я хоть в другом конце комнаты, увидела бы, как она смутилась. — Лейла!
Она смотрит в пол, губы крепко сжаты.
— Лейла! — трясу я ее за плечо. — Ты что, знала?
— Вот зараза! — Она поднимает голову, глядит на меня, из правого глаза сочится слеза. — Прости меня, Лив.
Теперь моя очередь смотреть на нее с отвисшей челюстью.
— Так ты обманула меня?
— Не надо было этого делать. Я не хотела! — Она протягивает ко мне обе руки. — Честное слово, не хотела!
— Тогда зачем?.. Зачем, черт возьми, тебе понадобилось врать?
— Фил сказал, что вся эта история на тебя сильно подействовала: смерть Сэнди и еще ребенок, а Тревор вряд ли оправится от горя. Сказал, что ты совсем помешалась.
— Ничего я не помешалась! У меня была нормальная реакция! Нормальная, понимаешь? Всякому станет плохо, если он совершит что-нибудь подобное.
— Он настаивал, что это может подорвать твое здоровье. И когда сообщил, что Тревор Стюарт звонил тебе…
По спине бегут мурашки.
— Тревор звонил?
— Да, звонил. Хотел с тобой поговорить.
— Да ведь я оставила ему письмо с номером телефона! — кричу я. — Лейла, этому человеку нужно было помочь!
— Лив, если честно, кто угодно должен был ему помогать, только не ты. В больнице существует специальная служба, есть благотворительные учреждения…
— Господи! — Я совершенно потрясена. — Он ведь подумал, что я нарочно от него бегаю.
— Фил сказал ему, что ты плохо себя чувствуешь, и попросил не звонить больше.
— Значит, это его работа… Скотина! — Я с размаху хло паю ладонями по столу. — Да как он смел?
— Лив, прошу тебя, успокойся. — Лейла пытается взять меня за руки, но я не даюсь. — Лив, мы с Филом не всегда сходимся во взглядах, но тогда он действительно думал только о тебе.
— Да что ты? — Ладони горят, мне так больно, что приходится дуть на них. — Обращаться со взрослым человеком как с ребенком, по-твоему, правильно?
— Сама вспомни, в каком состоянии ты тогда была. Это сейчас ты такая вся уверенная в себе, а тогда разве ты что-нибудь понимала? Чуть аборт не сделала!
— А это еще здесь при чем?
Услышав мой ледяной тон, она вздрагивает и ежится.
— А при том… Просто хочу напомнить… Ты ж была не в себе!
— Я была в порядке, Лейла. — Я тычу пальцем себе в грудь. — Я была я, все у меня было на месте.
— Фил беспокоился, что ты ввяжешься во что-нибудь. Думал, скажешь Тревору, что виновата в смерти Сэнди, и только повредишь своей карьере. Ты же знаешь, как я отношусь к Филу, но тогда он искренне считал, что защищает тебя.
— А ты? Ты тоже так думала?
— Я думала… что ты совсем не заботишься о себе и о своем будущем ребенке. Вспомни сама. Ты была очень расстроена, а лишние волнения…
Ладно, поговорили, с меня хватит.
— Заботиться и контролировать каждый шаг не одно и то же, Лейла, а Фил этого не понимает. — Я встаю. — И знаешь что? Мне кажется, ты тоже не всегда это понимаешь. Спасибо за прекрасный обед. Я иду домой.
— Лив, не уходи так, давай помиримся, слышишь, Лив? Ну, пожалуйста.
Уже стоя у двери, я поворачиваюсь к ней:
— У Сэнди родилась девочка. Ее зовут Кирсти. И я собираюсь ее разыскать.
— Лив…
— И мне плевать, что ты думаешь. Я не сошла с ума. Попробуй только мне помешать. И не смей говорить об этом Филу, понятно?
Выхожу к детям. В груди вскипают горячие слезы негодования, поднимаются и жгут мне глаза.
9
В понедельник на утреннем приеме всегда много народу, сказывается воскресный отдых. Первый пациент заявил, что работал в саду голый по пояс, сосед увидел, заахал и посоветовал срочно сходить к врачу, мол, солнце плохо сказывается на родимых пятнах. Еще один жаловался на диарею, в просторечии — понос, «периодически донимает уже полтора месяца, и жена совсем запилила, сходи да сходи к врачу». А у последнего, пятнадцатого, что-то в груди побаливает, делаю кардиограмму, вижу явные нарушения в работе сердца, вызываю «скорую».
Прием заканчивается на час позже обычного, если не больше, и только в половине третьего могу сказать, что со всеми делами разделалась: больных приняла, рецепты распечатала, на электронные письма ответила, направления к специалистам выдала, а еще позвонила в хоспис справиться, как дела у моего пациента, у которого рак и которому недавно исполнилось восемнадцать.
Во время обеда в кабинет, как всегда, забегает Лейла, с ходу просит прощения за то, что обманула меня тогда насчет ребенка Сэнди. Я не могу заставить себя посмотреть ей в глаза, сразу хочется накричать на нее, но я говорю, что у меня полно работы, отворачиваюсь, она все понимает и выходит. Но через пять минут незаметно просовывает в дверь бисквитный пирог с шоколадом, мой любимый, вместе с карточкой. На ней нарисован медведь с букетом цветов, а внутри написано: «Прости меня, я была такая дура, я все эти годы дрожала от страха, что ты все узнаешь. Пожалуйста, прости. Лейла». Рядом с именем печальная рожица.
Мне, конечно, хочется немедленно простить ее, ведь ближе подруги у меня нет на целом свете, она так обо мне заботится, и о моих детях тоже. Но я на нее очень сердита. Как посмела она у меня за спиной сговариваться с Филом, обманывать меня? Она же мне как сестра, больно думать, что она затеяла что-то втайне. Конечно, все это пройдет, мы помиримся, но не сейчас. Тем более мне нужно все как следует обдумать.
Когда накануне днем я покидала ее, грудь жгли обида и боль, но у меня не было возможности уединиться и хорошенько обо всем подумать. Робби пригласил в гости Эмили и Эша, пять минут спустя мы были дома. Потом Лорен предложила съездить купить новые обои. Старшие остались слушать музыку, а мы с дочкой наведались в парочку магазинов. Лорен долго выбирала обои и наконец остановилась на ярких, с современным рисунком, а когда мы вернулись, все уже помирали с голоду. Эмили и Лорен занялись ужином, и я успела забыть и про дочку Сэнди, и про предательство Лейлы с Филом. Весь вечер мы болтали, играли в настольные игры. Все это выглядело достаточно подозрительно, словно все решили подбодрить, развеселить меня, но наплевать, я развлекалась от души. Когда Эмили с Эшем отправились домой, а Лорен уже лежала в кровати, Робби помог отодрать в гостиной остатки обоев, чтобы наутро все было готово для новых. В постель я отправилась около двенадцати ночи, совершенно выбившись из сил, куда уж там думать про Кирсти.