— Обещать не можете? — смеется она. — Хотя мы с вами знаем, чего стоят ваши обещания.
— Прошу тебя, отпусти Лорен домой.
— Где мы завтра встретимся?
— Назови любое место.
— Кафе на Хоули-Корнер. В десять часов. И не вздумайте снова стучать полиции.
Обещаю, что не буду.
— Прошу тебя, пожалуйста, отпусти Лорен домой.
— А я ее и не держу.
Она сообщает, что они в парке рядом с нашим домом, что она оставит Лорен там, а сама уйдет.
Выскакиваю из туалета, бегу по коридору, хочется поскорее сообщить всем новость. О’Рейли приказал одному полицейскому дежурить у дома, он сразу звонит ему. Через несколько минут тот сообщает, что он в парке, нашел Лорен, она цела и невредима.
— Вот видишь, мама, — улыбается Робби. — Я же говорил, что все будет хорошо!
Улыбаться не могу, лицо распухло и болит, но радость бьет из меня ключом, я готова прыгать, как девчонка, но кружится голова.
— Давайте-ка мы отвезем вас домой, — говорит О’Рейли, подхватывая меня под локоть, чтобы я не упала.
Я так благодарна ему, что подчиняюсь без слов, и он выводит меня из клиники. Вести машину у меня нет никакого желания, и я сажусь к нему.
— Вы правда ударились о стол или?.. — спрашивает он, когда мы отъезжаем от клиники.
— Да, — отвечаю.
Не рассказывать же, что так закончился наш жаркий спор с Филом.
Он смотрит на меня испытующе:
— А что еще вам сообщила Кирсти?
— Она знает, что ее разыскивает полиция.
— Весь день мы пытались найти ее, но она не появлялась там, где обычно бывает.
— И еще велела, чтобы я убедила полицейских оставить ее в покое, потому что она не сделала ничего плохого.
Он тормозит у моего дома и поворачивается ко мне:
— А вы сами как считаете, она не сделала ничего плохого?
— Нет, сделала. Она зашла слишком далеко, заигралась девочка.
— Вот и отлично. — Он выходит из машины и открывает передо мной дверь. — Теперь не станете распускать нюни, жалеть ее и все такое?
— Не стану. Погодите секунду. — Я хватаю его за рукав, чтобы удержать на тротуаре, где нас никто не слышит. — Я пообещала встретиться с ней завтра в десять часов в кафе на Хоули-Корнер. А она сказала, что у нее есть еще кое-что для меня про запас.
— Хорошо, — улыбается он. — Вы молодец. Мы арестуем ее и предъявим обвинение как минимум в неосторожности, повлекшей за собой угрозу здоровью и жизни, а также во взломе и проникновении в чужое жилище.
Заходим в дом, и Лорен, выпучив глаза, смотрит на мою рану и распухшее лицо. Хочет бежать ко мне, но спохватывается и идет к Филу.
— Ты не должна была выходить из клиники без моего разрешения, — говорит Фил. — Мы очень испугались за тебя.
— Мне надо было поговорить с Эмили, — отвечает она, бросаясь на диван и затаскивая себе на колени Бенсона.
— Ты же знаешь, что ее зовут не Эмили? — спрашивает О’Рейли, садясь напротив. — Ты должна понять, что она тебя обманывала.
— Не одна она, — отвечает Лорен, косясь в мою сторону.
— Расскажи-ка лучше, как вы сегодня с ней встретились, — просит О’Рейли, и Лорен демонстративно вздыхает: мол, ей это все уже надоело, потом сообщает, что именно она, Лорен, захотела с ней встретиться, потому что ей нужно было проверить, правда ли то, что я ей рассказала.
— Так, значит, Кирсти не заставляла тебя идти с ней?
— Нет, я сама пошла, — отвечает Лорен. — Мы купили мороженого, а потом взяли Бенсона и отправились погулять в парке.
— И о чем вы разговаривали?
— Просто о жизни… О том, как моя мама убила ее маму и как ее папа не узнал дочь, когда она к нему пришла. — Она на секунду умолкает, о чем-то думает, а потом снова бросает в мою сторону язвительный взгляд. — Ты думала, покормишь меня оладушками и все наладится? Фигушки!
— Кирсти просила тебя о чем-то? — спрашивает О’Рейли.
— О чем?
— Может, принести что-нибудь из дома… Или сказала что-нибудь такое, что ты не должна говорить родителям?
— Нет.
— Точно?
— У меня нет привычки врать. Не то что у некоторых.
— Это похвально, — говорит О’Рейли. — Но ты знаешь, что Кирсти нельзя ни в чем верить?
— Она такая из-за того, что случилось с ее матерью.
— Но она угрожала твоим близким, Лорен, — произносит он. — Тебе надо держаться от нее подальше.
— Ладно. — Она опустила голову, смотрит на свои ноги. — Я хочу жить с папой. А ты? — Глядит на Робби.
— Нет, — отвечает он раздраженно. — Наш дом здесь. И тебе пора хоть немножко повзрослеть. Ведешь себя как маленькая.
— А я и есть маленькая. И я иду собирать вещи.
Вздернув плечи, она выбегает из комнаты, но видно, что это скорее не вызов, а поза, потому что глаза у нее полны слез. Робби идет за ней, я остаюсь с О’Рейли, Филом и Эрикой. В щеке пульсирует боль, больше всего мне хочется лечь и забыться сном.
— Ну, тогда я пошел, — бросает О’Рейли, и я провожаю его до двери. — Завтра приду в восемь, поговорим, как получше устроить встречу с Кирсти.
— Хорошо.
— Пока продолжим поиски, но, боюсь, найти ее будет непросто, поэтому, прошу вас, закрывайте все двери на ключ и задвижки и помните: при малейшем подозрении звоните мне.
— Спасибо. Обязательно позвоню.
Выйдя на крыльцо, он поворачивается ко мне, протягивает руку и касается моей щеки, осторожно проводит тыльной стороной ладони по больному месту.
— Это он вас ударил? — (Я киваю.) — А раньше он это делал?
— Нет.
— Свидетели есть?
— Только Эрика.
— Разрешите, я напишу рапорт, и ему предъявят обвинение в насилии.
Делаю попытку засмеяться, но у меня не выходит: слишком больно.
— Этого еще не хватало для полного счастья.
— Вас ударили, и вы считаете это нормально?
— Конечно нет. — Вспоминаю долгие детские годы, когда мать била меня за малейший проступок. — У меня мать по любому поводу кулаки в ход пускала. Наверное, поэтому своих детей я совсем не наказываю. Даже кричу на них редко, не могу, не говоря уж про битье.
Он подходит совсем близко:
— Значит, справитесь?
— Да.
Смотрит на меня такими добрыми глазами, что снова хочется заплакать, и, чтобы успокоиться, я складываю руки на груди и опускаю голову.
— Да-да, думаю, все будет хорошо.
— Утром я сразу к вам. — Гладит меня по руке, спускается с крыльца и идет по дорожке к машине. — Помните, чуть что, сразу звоните.
Жду, пока машина тронется с места, потом возвращаюсь в дом. Лорен уже набила две огромные сумки: одну одеждой, другую мягкими игрушками и учебниками. Проходит мимо меня, одну сумку волочит по полу, другую тащит на плече. Фил дает ей ключи от машины, она открывает багажник и грузит вещи.
— Ты получила письмо от моего адвоката? — спрашивает Фил.
— Да, но это ничего не меняет, — отвечаю я. — Лорен на меня сердится, но я знаю, что она вернется к нам.
— Что ты все упираешься? Может, хватит уже?
— Я не упираюсь. Но матерью наполовину становиться не желаю. Мы соглашение с тобой подписали? Перед судом дали присягу? Договор подписан, суд его зафиксировал. И кончим на этом.
— А я не согласен. У меня изменились обстоятельства, и я требую внести в договор изменения.
— Раньше надо было думать.
— Я это дело так не оставлю, слышишь, Оливия? Мы с Эрикой тоже хотим воспитывать детей.
— Что ж, попробуй. Любой судья тебе откажет.
Слегка поворачиваю голову, чтобы он полюбовался моей распухшей, посиневшей щекой.
— Если не возражаешь, схожу за льдом, надо приложить, чтобы быстрей спал отек.
Иду на кухню, закрываю за собой дверь. Робби уже здесь, накладывает Бенсону еду в миску.
— Мам, я налил тебе вина. — Он указывает на полный бокал красного. — А в духовке разогреваются две пиццы.
— А ты как, нормально? — Достаю из морозилки коробку с горошком, прикладываю к щеке. — Господи, какое счастье, что этот день наконец закончился.
Беру бокал, выпиваю несколько глотков, сажусь и жду, пока утихнет боль. И пока уйдут незваные гости. Видеть Фила больше нет сил, надо хоть немного отдохнуть от него. Сыта по горло, меня от него тошнит. А какова, однако, Эрика! Как она хлопотала вокруг меня! Нет, пожалуй, она слишком хороша для него. Как, небось, была ошарашена, когда он ударил меня. О’Рейли, пожалуй, прав, надо написать заявление. Или как минимум сходить к врачу и зафиксировать травму, мало ли, в будущем может пригодиться. Правда, он отец моих детей и обстоятельства действительно экстремальные. Нет уж, лучше держать дистанцию и сохранять хотя бы видимость нормальных отношений, чем таскать его по судам.
Слышу, как отъезжает машина Фила, иду в гостиную, сажусь в мягкое кресло и, чтобы не видеть голой стены, включаю телевизор. Робби остается на кухне, чтобы «организовать перекус». Я его понимаю, он старается хоть как-то смягчить для меня уход Лорен, и его забота греет душу.
Звук ставлю на минимум, из головы не выходят слова О’Рейли о моей жалостливости. Я сделала все, что могла, чтобы загладить обиду Кирсти, но сегодня эта девица зашла слишком далеко. Интересно, что она еще планирует. Пытаюсь в точности вспомнить ее слова по телефону: «У меня есть для вас еще кое-что, я уже собиралась было… Но тут ваша Лорен объявилась, эсэмэску прислала».
А где полиция планирует арестовать Кирсти? По дороге в кафе? Или О’Рейли прицепит ко мне микрофон? Такое в самом деле бывает или только в кино? Кстати, в мобильнике есть диктофон. Пригодился бы записать первый разговор с ней, но тогда я видела перед собой не Кир сти, а Эмили и не понимала, насколько она опасна. А после сегодняшнего звонка всякое сочувствие к ней испарилось. Похоже, у нее нет чувства, что можно, а что нельзя. Не спорю, у нее есть смягчающие обстоятельства. Как врач, я вижу, что ей нужен опытный психотерапевт, а не тюремная камера, но я не ее врач, я мать двоих детей, и против нас направлено ее злобное жало, жажда мести. Хватит уже. Хорошего понемножку.
Просыпаюсь около шести, меня будит ощущение натянутости кожи на щеке, каждый удар сердца отдается болью в глазной впадине, волной прокатывающейся по скуле и челюсти. Спускаюсь на кухню, глотаю сразу две таблетки обезболивающего, выглядываю в окно. Птицы словно с ума посходили, орут так, что в ушах звенит, перелетают с дерева к кормушке и обратно. Небо чистое, ни облачка. Открываю заднюю дверь, выхожу с Бенсоном в садик, с наслаждением вдыхаю свежий утренний воздух. Довольно прохладно, но солнце уже поднялось, обещая прекрасный день; в такие дни Эдинбург предстает во всей своей красе, особенно если есть силы и время добраться до самой высокой точки города и полюбоваться изумительным видом.