— Что это у вас с лицом?
На долю секунды застываю на месте, потом медленно поворачиваюсь на голос. И вижу Кирсти. На ней джинсы, темно-синяя толстовка с капюшоном, туфли без каблуков, на плече полотняная сумка.
— Ночевала у вас в сарайчике, — говорит она, дрожа от холода и потирая ладони. — Черт, как я замерзла! Но нищим не приходится выбирать.
Подхватывает Бенсона и прижимает к груди.
— Слава богу, хоть Бенсону я понравилась. — Она щекочет ему живот, и он благодарно лижет ей лицо. — Мне вдруг пришло в голову, что вы вряд ли устоите перед искушением рассказать о нашей будущей встрече этому милому инспектору. Я права?
До прихода О’Рейли еще два часа. У соседей по обе стороны дети примерно того же возраста, что и мои. Если я громко закричу, а задние окна у них открыты, они наверняка меня услышат. Или бегом к двери и закрыться в доме? Мне ближе, чем ей. Захлопнуть за собой дверь и вызвать полицию. Но и в том, и в другом случае она сбежит, а это значит, снова неожиданно где-то появится. Ее надо срочно взять под стражу. Броситься на нее и повалить на землю? Боюсь, не выйдет. Она, конечно, довольно маленькая, но у меня нет никакого опыта, она может оказаться проворней и сильней. Подозреваю, она из тех, кто станет царапаться, кусаться и пинаться, а у меня и так все лицо болит.
Мысли проносятся в голове в одну секунду, и хитрая Кирсти сразу все смекает.
— Не надо ни кричать, ни звать соседей, я все продумала и кое-что предприняла, обещаю, вам не поздоровится. Так что советую слушаться меня и не дергаться, тогда все будет хорошо, понятно? — Опускает Бенсона на землю. — Может, пригласите зайти?
Делать нечего, плетусь обратно в дом, она за мной.
— Мне нужно в туалет, а вам придется пойти со мной, на всякий случай, — говорит она. — Мало ли, еще в полицию станете названивать.
Прямиком направляется в нижний туалет, я иду с ней. На мне халат, я сую руки в карманы, надеясь отыскать мобильник, но там ничего, кроме скомканных салфеток и пары печенюшек для собаки. Телефон, скорее всего, где-то в спальне, на прикроватной тумбочке. Я всегда стараюсь носить его с собой, но в этот раз думала только о боли и хотела поскорей отыскать и проглотить таблетки. Черт возьми. А еще хотела записать разговор, блестящая идея — и все коту под хвост! Но, может, удастся продержать ее здесь подольше, до приезда О’Рейли, или Робби проснется и спустится вниз. Вдвоем мы наверняка с ней справимся. Может, крикнуть ему сейчас? Но он всегда так крепко спит, его и пушкой не разбудишь, не дай бог, только хуже будет. Если она в самом деле что-то такое предприняла и это может принести нам вред, то чем раньше я узнаю об этом, тем лучше.
Она заходит пописать, оставляя дверь в открытой.
— Вы же врач, вам не в новинку такое видеть, — произносит она, подтираясь туалетной бумагой. — Вас небось ничем не смутишь. — Натягивает штаны, застегивает молнию. — Теперь надо помыть руки. У вас в сарае грязно.
Вытирается, быстро заглядывает в зеркало. Лицо ее гораздо бледней, чем вчера, под глазами черные круги.
— Ну, — поворачивается она ко мне, — может, предложите чашечку чаю?
Иду на кухню, наливаю ей чай, делаю сэндвич. Стараюсь не торопиться, тяну время, авось проснется Робби или появится О’Рейли. Кирсти сидит напротив, жует сэндвич, потом еще один и еще, с арахисовым маслом и малиновым джемом, выпивает две чашки чаю. Говорит в основном она, я поддерживаю разговор, только чтобы подыграть. Я ей больше не доверяю. Я не люблю ее больше. И не хочу, чтобы она была здесь, в моем доме. Но пока надо поддакивать, тянуть время. Кирсти рассказывает про роли, которые играла в театре, про чувства, когда переодеваешься в совершенно другого человека, целуешься с мужчиной, который не нравится, пускаешь слезы, изображая страдания, но не свои, а своего персонажа.
— Это называется погружением, нужно уметь перевоплощаться, нужно богатое воображение, — просвещает она меня, громко чавкая. — Понимаете, надо как бы вселиться в своего героя, как бы стать им самим.
Наконец она заканчивает с едой, с питьем и с болтовней.
— Очень вкусно, — говорит она, отдуваясь. Потом вспархивает со стула, хватает сумку, идет в гостиную (я плетусь за ней) и падает в кресло. — Простите, конечно, испортила вам стенку… Но все равно обои были так себе. — Глаза беспокойно бегают — то на лампу посмотрит, то на телевизор, то на стену, то снова на меня. — Лорен говорила, что выбрала новые обои. — Глаза продолжают бегать: окно, телевизор, камин, снова я. — Что-то вы все молчите.
Я пожимаю плечами.
— Хотите сказать, брось пороть чепуху и будь паинькой? — сварливо произносит она. Ее наигранная веселость дает сбой.
— Уж извини, Кирсти, — отвечаю я. — Похоже, для тебя вся жизнь — театр, и тут мне до тебя далеко.
— Вы именно это видите во мне? Хотите сказать, что я живу придуманной жизнью, что у меня нет ничего своего?
— Не только это. Еще я вижу юную женщину, довольно умную, которая хорошо выражает мысли, но все свои силы и таланты использует не по назначению. Ты бы лучше больше времени уделяла отцу. Врач, вероятно, сообщил тебе, что он долго не протянет, а смерть вещь абсолютная. Упустишь время, другой возможности не будет. — (Смотрит в потолок и вздыхает.) — Я понимаю, ты злишься на меня из-за смерти матери, но не забывай, у нее был рак.
— Я стянула у вас кое-какие рецепты.
— Что?
— Когда в тот вечер была у вас в доме, стянула несколько бланков.
— Зачем?
Сует руку в свою холщовую сумку, достает зеленую бумажку, передает ее мне. В наши дни бланки мы печатаем прямо в отделении, но у нас всегда есть несколько готовых для срочных вызовов. Этот рецепт выглядит так, будто выписывала его я. Не трудно догадаться, откуда он у нее: докторский саквояж всегда стоит в прихожей возле двери. В прошлую пятницу, забравшись к нам в дом, она прекрасно знала, что мы ушли на церемонию награждения и вернемся нескоро, что у нее куча времени, можно не торопиться и осмотреться как следует, и, наверное, очень обрадовалась, когда увидела саквояж. На бланке, в самом верху, имя Тесс Уильямсон и ее адрес, рецепт выписан на двенадцать ампул морфина для инъекций по десять миллиграмм каждая. Я более чем уверена, что никому, а уж тем более Тесс, этого не выписывала.
— Я все разузнала, — говорит она. — Пошла в аптеку, спросила, как правильно пишут рецепты. Сказала, что у меня роль в театре такая, нужно уметь. И мне поверили, даже удивительно. Все рассказали. Потом несколько дней училась копировать вашу подпись. И все получилось, как видите. Что скажете, доктор Сомерс? Пойдет такой рецептик?
— Ловко сработано, — говорю я и кладу бланк на стол. — Только не вижу в этом никакого смысла.
— Это так, на всякий случай. Послушайте, я вовсе не хочу погубить вас. Я просто хочу, чтобы люди увидели, кто вы есть на самом деле. Жаль только, нет машины времени, чтобы вернуться в тысяча девятьсот девяносто третий год, есть только факт, что моя мать умерла и причина ее смерти — вы.
— Не понимаю, какое отношение к смерти твоей матери имеют эти рецепты.
— Я же сказала, на всякий случай. Я долго думала, как устроить, чтобы все было справедливо, и мне пришла в голову одна мысль.
— И какая же?
— За последние девять месяцев в «Эдинбургском курьере» про вас напечатали три хвалебные статьи на всю страницу. Я хочу, чтобы вы встретились с журналисткой, которая их сочинила, как ее зовут, Кэрис Блейкмор, кажется? И поведали ей все, открыли, так сказать, свое подлинное лицо.
— Ты хочешь, чтобы я рассказала Кэрис, как умерла твоя мать?
— Да. Во всех подробностях. Как она умерла и почему, что стало с моим отцом и со мной тоже. Пусть люди увидят, что вы у нас далеко не ангел.
Интересно, чем это аукнется моей карьере. Буду работать, как работала. Кое-кто из моих пациентов впадет в шок, конечно, но многие просто отмахнутся, мол, все это было давно и неправда. Впрочем, центр реабилитации… Да, тут совсем другое дело. Мы получаем финансирование от частных лиц, и мой профиль таков, что нужно иметь безупречное прошлое, иначе некоторые спонсировать мою работу откажутся.
— Нет, на это я пойти не могу, — отвечаю я. — Негативная публикация поставит под угрозу наш центр.
— А у меня есть еще два рецептика, точно такие же, тоже ждут своей очереди. Оба выписаны на имя Тесс Уильямсон.
— И что? — пожимаю я плечами. — Я скажу в полиции, что ты украла бланки и подделала мою подпись.
— Именно это мне и надо. Тесс скажет, что вы заставили ее вступить с ней в сговор, потому что наркотики нужны вам самой.
— Кому, по-твоему, в полиции поверят, Тесс или мне? — усмехаюсь я.
— Еще не известно. Помните ребят, которые живут в моей квартире? Они мне кругом должны. Смерть матери имеет свои положительные стороны: она оставила мне страховой полис, и я на него получаю денежки. А на эти денежки оплачиваю им проживание, а они за это выручают меня в трудную минуту, достают наркотики, оказывают другие мелкие услуги. Эти ребята скажут все, о чем я их попрошу. Уж я знаю. А я попрошу, чтобы они пустили про вас слушок. Там шепнут, здесь поговорят — и наш знаменитый доктор вдруг предстанет перед всеми во всей своей красе.
— Никто не поверит, что я принимаю наркотики.
— Почему? Люди верят слухам, такова их натура. Они знают, что многие начинают принимать наркотики, когда у них неприятности. А вы как раз недавно развелись. Вам трудно смириться с этим, вы страдаете. По вечерам чаще всего сидите одна. Вы не единственный врач, который попал в зависимость от запрещенных препаратов. — Глаза ее буквально сверлят меня. — Я ведь давно наблюдаю за вами. Для вас нет ничего важнее в мире, чем ваша семья и ваша работа, а ведь и то и другое серьезно пострадают. Я сумею посеять сомнения, сумею показать, кто вы есть на самом деле, и ваш тщательно выстроенный мирок рухнет. Лорен уже считает вас лгуньей. А дальше будет еще хуже, я вам обещаю.
Лежащий на подстилке у моих ног Бенсон, видимо, чувствует между нами напряженность, прыгает на диван рядом со мной и глухо ворчит.